Мир сужается до одной точки, сердце громко стучит в ушах, и я не могу дышать. Кажется, будто всё вокруг — лишь туманная завеса, свкозь которую едва можно различить очертания реальности. Каждый удар сердца отдаётся в висках, как тяжёлый молот, а в груди — пустота, которая вот-вот поглотит меня целиком. Такое ощущение, будто земля уходит из-под ног, а я падаю в бездну, где нет ни времени, ни смысла.

— Что ты сказал? — мой голос срывается, звучит чужим, хриплым, как будто это не я говорю, а кто-то другой. Руки леденеют, пальцы цепенеют.

Сергей стоит передо мной мокрый, взбешённый, его лицо перекошено от злости. Вода стекает с его волос, капли падают на куртку, но он, кажется, даже не замечает этого. Его глаза горят, как угли, а губы подрагивают от ярости. Кажется, еще немного и он набросится на меня.

— Что значит пропал: «наш сын пропал»?! — мой голос звучит громче, чем я планировала.

— Не отвечает на звонки, нигде его нет! Уже почти два часа!

Меня бьёт током. Голова кружится. Два часа назад пропал мой сын, а я даже не знала. Я была с Соней, я была в реабилитационном центре, я… Я не знала.

— И ты только сейчас мне сообщил об этом?! — мой голос дрожит, почти срываясь на крик. Но я не могу остановиться. Внутри меня что-то рвётся.

— А я, что, должен был тебе докладывать?! — орёт Сергей, его глаза сужаются, как будто он смотрит на врага. — Где ты вообще была?! Я звонил тебе миллион раз, у тебя, телефон недоступен!

Пытаюсь восстановить дыхание, но оно сбивается, как будто мне не хватает воздуха. Слёзы подступают к глазам, но я не могу позволить себе заплакать.

— Я была с Соней! У нас был реабилитационный центр! Я не знала!

— Ты мать! Ты должна быть на связи!

— А ты отец! — я не узнаю свой голос, он громкий, хриплый, полон ненависти и страха. — Ты был с ним, Сережа! Какого черта ты вообще допустил, чтобы он исчез?!

— Не ори на меня!

— Я буду орать! Ты просто… ты…

— Так, ладно, хватит, — раздаётся ленивый, но раздражённый голос, и Сергей резко оборачивается.

Мирон Андреевич выключает двигатель, откидывается на спинку сиденья и смотрит на нас так, будто перед ним двое малолетних, устроивших драку в песочнице. Его серо-голубые глаза холодные, как лёд, и в них читается явная скука, смешанная с раздражением.

— Вы вообще слышите себя? — он хмурится, его голос звучит спокойно, но в нём явно слышится презрение. — Я понимаю, что у вас тут семейная драма уровня мыльной оперы, но у вас ребёнок пропал. Может, перестанете играть в "кто кого перекричит" и начнёте что-то делать?

Вены на шее Сергея вздулись, кулаки сжаты. Лицо исказилось яростью. Он готов броситься на Мирона, как зверь, защищающий свою территорию.

— Ты…

Я толкаю Сергея в грудь, останавливая. Бывший тяжело дышит, но не отступает. Его глаза горят. Он готов взорваться в любой момент.

— Ты сказал "почти два часа". Почему ты не позвонил в полицию?! — стараюсь переключить его внимание на себя.

Сергей молчит, его челюсть напряжена, он отводит взгляд. Его лицо становится бледным, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на страх. Но он не говорит ни слова.

— Сережа!

— Я… я думал, он просто ушёл ненадолго! Что он вернётся!

Закрываю глаза, чувствую, как в груди что-то ломается. Это не просто боль, скорее то, что разрывает меня изнутри. Как он мог просто надеяться, что всё обойдётся? Не сделать ничего!

— Ты серьезно. Ты… просто надеялся, что он вернётся?!

— Не начинай!

— Я восхищен твоей родительской интуицией, — лениво бросает Мирон Андреевич, глядя на Сергея так, будто тот только что доказал свою полную профнепригодность в роли отца. В его интонации явно слышится сарказм, и это только усиливает ярость Сергея.

— Ты можешь заткнуться?!

— Могу. Но не хочу. Потому что тут, очевидно, у кого-то выключены базовые инстинкты заботы. Позвонить в полицию? Нет, слишком просто. Искать ребенка сразу, а не через два часа? Зачем, подождём, вдруг он сам соизволит вернуться. Довести жену до нервного срыва? Вот это — хорошая идея! Браво, родитель года!

Сергей сжимает кулаки, и я вижу, как он кипит, но не успевает ответить — из-за его спины появляется Маша.