Я помогаю Соне усесться, пристёгиваю её, а сама сажусь рядом. В салоне пахнет мятой и кофе. Мирон Андреевич молча заводит двигатель.

— Где вас высадить? — спрашивает он, и его голос звучит так, будто он уже знает ответ.

— Фрунзе 15, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня что-то сжимается. — Если вам по пути, конечно.

Он хмыкает, смотрит на меня краем глаза, но трогается с места. Его взгляд — холодный, оценивающий, как будто он видит не только меня, но и всё, что я пытаюсь скрыть.

— Значит, живём по принципу "если не по пути, выпрыгнем на ходу"? — его голос звучит с лёгкой насмешкой, но в ней нет злобы. Скорее, это просто констатация факта.

— Я просто вежливая, — отвечаю я, чувствуя, как моё раздражение начинает подниматься. Почему он всегда должен быть таким… резким?

— Нет, — фыркает он, нажимая на газ. — Вы просто гордая.

Я глубоко вдыхаю, решаю не реагировать. Сейчас не время для споров. Соня сидит сзади, её пальцы перебирают край куртки, и я знаю, что она чувствует моё напряжение. Она всегда чувствует.

На улице льёт так, что дворники еле справляются с потоком воды. Мирон ведёт уверенно, одной рукой, вальяжно, будто всё это его никак не касается. Его спокойствие раздражает и одновременно успокаивает. В салоне тишина, только Соня еле слышно повторяет что-то под нос, перебирая пальчиками край куртки.

— Она всегда такая? — спрашивает он, не отрывая глаз от дороги.

Я поворачиваюсь к нему.

— О чем вы?

— Такая тихая.

Я опускаю глаза на Соню. Она сидит, уставившись в окно, её губы шевелятся, но звуков почти нет. Дочь в своём мире, где всё понятно и предсказуемо.

— Не всегда. Когда ей хорошо — она тихая. Когда ей плохо — она кричит. Тут всё просто, — отвечаю я, чувствуя, как в горле комок. Это всегда больно — говорить о её особенностях, как будто я предаю её, выставляя напоказ её слабости.

Он кивает, но ничего не говорит. Его молчание — это не просто отсутствие слов. Оно какое-то… тяжёлое, как будто он знает больше, чем говорит. Мы едем несколько минут, и вдруг он, не отрывая глаз от дороги, спокойно бросает:

— Как давно ваш муж не участвует в её жизни?

Я едва не давлюсь воздухом.

— Что?

— Ну, вы же не одна её растите, правда? Или уже одна?

— Это не ваше дело, — отвечаю я, чувствуя, как моё раздражение перерастает в гнев. Кто он такой, чтобы задавать такие вопросы?

— Вы правы, — соглашается Мирон, но в его голосе нет ни капли сожаления.

И снова тишина. Но теперь она другая, напряжённая. Он знает. Знает, что я одна. И, что хуже, его это не удивляет. Я опускаю голову, смотрю в окно, стараюсь не думать, что посторонний человек за десять минут увидел в моей жизни то, что я так долго пыталась скрыть даже от себя.

Мы подъезжаем к моему дому, дождь всё так же барабанит по крыше машины, стекает ручьями по окнам, и в этом сером, промокшем мире мне на мгновение кажется, что внутри этой машины теплее, чем за её пределами. Соня устала, её веки уже наполовину опущены, пальцы всё ещё перебирают ткань куртки, но движения замедляются. Я не хочу её будить, не хочу сейчас ни с кем разговаривать, хочу просто подняться домой, укутать её в тёплое одеяло и позволить себе хотя бы минуту тишины.

— Спасибо, — говорю я, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы.

— Не за что, — спокойно отзывается Мирон Андреевич.

Прежде чем успеваю ответить, резкий звук удара об металл разрезает тишину. Дверь машины распахивается с такой силой, что я инстинктивно прижимаю Соню ближе к себе. Сердце начинает биться так громко, что я едва слышу собственные мысли.

— Ты охренела?! — голос Сергея звенит от гнева, мокрые пряди волос падают на его лоб, а глаза сверкают злостью. Он похож на человека, который на грани срыва. Его лицо искажено яростью, и я чувствую, как страх сжимает мне горло.

— Ты, значит, тут с мужиками катаешься, когда у нас сын пропал?!

Мир на секунду перестаёт существовать. Я не понимаю, что он только что сказал. Слова звучат как эхо, отдаваясь в голове, но их смысл не доходит до меня.

Он говорит о Диме? И что значит «пропал»?!

Глава 17

Глава 17