Он сказал это сухо, но я услышала, чего стоила эта строка.

Подписала.

Третий документ был на землю и восстановление лечебницы. Без условий. Без привязки к браку. Без долга, который можно повернуть ошейником.

Я подписала и его.

— Спасибо, — сказала я.

— Это не подарок.

— Знаю.

— Хорошо.

Мы стояли слишком близко и слишком далеко. Люди вокруг старались не смотреть. Получалось плохо.

— Арвен.

— Да.

— То, что я ухожу, не значит, что я не…

Я остановилась. Не смогла подобрать слово, которое не обещало бы слишком много.

Он ждал.

Не помогал. Не давил.

— Не значит, что мне всё равно, — сказала я наконец.

Его лицо стало тише.

— Я знаю.

— Но если я останусь сейчас, то буду каждый день спрашивать себя, выбрала ли я вас или просто испугалась дороги.

— Поэтому ты должна ехать.

— Да.

Он кивнул.

— Я буду держать замок и собирать доказательства против Малхара. Тирн поедет с тобой до нейтрального храма.

— А вы?

— Как только смогу выйти, не отдав дом Совету, приеду.

Я хотела сказать “не надо”. Но это была бы ложь.

— Тогда приезжайте не за мной, — сказала я. — А на суд.

В его глазах мелькнуло понимание. И боль. И уважение, которое снова оказалось опаснее приказа.

— На суд, — согласился он.

Малхар напомнил о себе перед самым отъездом.

Над внешними воротами вспыхнула золотая нить, видимая даже из западного двора. Голос судьи прошёл сквозь замок:

— Закат, Лина. Время истекает. Твоя мать всё ещё держит твою руку. Пока держит.

Я побледнела.

Арвен сделал шаг ко мне, но остановился сам.

Я повернулась к воротам, хотя видеть Малхара не могла.

— Передайте верховному судье, — сказала я ровно, — что я приду за своим путём домой. Но не на цепи.

Тирн усмехнулся краем губ.

— Хороший ответ.

— Передайте точнее, капитан.

— Слово в слово.

Я села в карету рядом с Лаурис. Мара устроилась напротив, держа футляр с Элирой. Самуил сел на козлы, заявив, что не доверит свою старую спину молодым идиотам с поводьями. Тирн занял место во главе охраны.

Арвен стоял у двери до последнего.

Карета тронулась.

Я смотрела в окно, пока он оставался виден: высокий силуэт в чёрном, белый камень стены за спиной, серебряный дракон на флаге над башней. Он не поднял руку. Не сделал красивого жеста. Просто стоял и смотрел вслед.

В этот раз он видел, как я уезжаю.

И отпустил.

Мы выехали через западный ход уже в сумерках. Замок остался позади, закрытый родовым огнём и войной, которая только начиналась. Я откинулась на спинку, чувствуя усталость до костей. Метка под повязкой болела, но терпимо. В груди было пусто и тяжело.

Через час пути нас остановил мальчик-посыльный у старого моста.

Он вышел из кустов с поднятыми руками. Тирн мгновенно приставил меч к его горлу, но мальчишка только дрожал и повторял, что у него письмо для леди Лины. Не для леди Рейс. Для Лины.

Я взяла конверт через ткань.

На воске не было герба Совета.

Там стоял знак серых: перечёркнутый круг.

Внутри лежала маленькая белая карточка из моего мира.

Больничный пропуск.

С моим настоящим именем.

И короткая записка, написанная аккуратным женским почерком.

Хочешь домой — приезжай в поместье Саан через семь дней. Без дракона. Иначе твоя мать первой узнает, что тело можно отключить.

Подписи не было.

Но я уже знала.

Калиста.

Глава 26

Глава 26

Глава 26

Я смотрела на больничный пропуск и не сразу понимала, как держать его в руках.

Карточка была маленькой, пластиковой, с закруглёнными краями. В этом мире такие вещи выглядели невозможностью. Слишком гладкая поверхность. Чёрная магнитная полоска. Потёртый угол. Синяя печать больницы, которую я узнала раньше, чем успела вдохнуть.

Моё настоящее имя.

Фамилия.

Дата рождения.

И строчка мелким шрифтом:“Посетитель: отделение реанимации, палата 407” .

Я сидела в карете напротив Мары, а дорога под колёсами вдруг стала зыбкой. Не от тряски. От того, что в ладонях лежал кусок моей прежней жизни. Не сон, не видение, не золотая приманка Малхара. Вещь. Настоящая. Из пластика. С запахом пыли и больничного спирта, который я ощутила, когда поднесла карточку ближе.

Мара смотрела на меня, не задавая вопросов. Умница. В её лице было столько тревоги, что мне захотелось успокоить её, но слова застряли.

Тирн стоял у открытой дверцы кареты, держа мальчишку-посыльного за плечо. Мальчик дрожал всем телом. Худой, грязный, лет двенадцати, с обветренными губами и испуганными глазами.