Прошла первую палату, вторую. Остановилась перед третьей, взяла себя в руки так, как берут тяжелое, обеими руками и без спешки. Открыла дверь.

Тимофей сидел на кровати. Он уже мог сидеть подолгу, это был прогресс. В руках был телефон, но когда я вошла, он поднял взгляд сразу, как будто ждал. И этот взгляд был острым, внимательным, совершенно не сонным.

Он смотрел на мое лицо. Секунду. Две. Потом убрал телефон и ничего не сказал.

– Доброе утро. Как ночь?– раскрыла карту.

– Нормально, – сказал он. И тоже больше ничего.

Я работала, проверила показатели, осмотрела шов, сделала назначения. Все привычно, все правильно, все на своих местах. Только когда я уже закрывала карту и разворачивалась к выходу, он сказал тихо:

– Маслова.

– Да.

– Кофе сегодня пила?

Странный вопрос. Простой, бытовой, без всякого смысла. Я почему-то остановилась.

– Нет еще.

– Иди выпей, – сказал так же тихо, без иронии.

Я не ответила и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась спиной к стене. Привычное место, привычный жест, закрыла глаза на три секунды.

Он не спросил, что случилось. Не полез с участием, не сказал ничего лишнего. Просто посмотрел и сказал: иди выпей кофе.

Как будто знал, что именно сейчас мне не нужны слова. Открыла глаза и пошла в ординаторскую.

Кофе был горьким и горячим. Я пила его стоя у окна, смотрела на двор и думала ни о чем. Или обо всем сразу – что в итоге одно и то же.

За окном начинался обычный день.

Мне нужно было просто дожить до вечера. Я умею. Я всегда умела.

Но сегодня это требовало чуть больше усилий, чем обычно.

Глава 9

Шла на очередной обход с картами под мышкой и стаканчиком кофе в руке, он был первый за день, а уже третий час дня. Смена катилась ровно, без неожиданностей.

После вчерашнего я выстроила внутри себя что-то вроде дамбы: плотную, надежную стену из привычных дел, привычных маршрутов, привычных слов. Пока я двигалась и работала, дамба держалась.

Третья палата снова была последней в списке. Услышала голос еще за дверью, не разобрала слов, только интонацию, легкую, смеющуюся, с теми певучими подъемами, которые бывают у людей, умеющих рассказывать истории так, чтобы слушатель улыбался прежде, чем доходит суть.

Голос Алины я уже научилась узнавать безошибочно, открыла дверь.

Алина сидела на стуле у кровати Николаева, вполоборота к нему, и рассказывала что-то про поездку к бабушке в деревню. Руки она держала на коленях, но говорила живо, с жестами, с паузами в нужных местах. Молодая, свежая, в халате, который на ней выглядел иначе, чем на всех остальных.

Тимофей смотрел на нее и улыбался.

Не та его обычная усмешка, острая и немного опасная. Не холодная полуулыбка человека, который нашел в чем-то легкую добычу для иронии. Просто улыбка. Живая, почти мягкая. Лицо было другим: открытым, без привычного панциря.

Я не знала, что он умеет делать такое лицо. Мне понадобилась секунда, чтобы взять себя в руки. Одна секунда, которую я потратила на то, чтобы шагнуть в палату с выражением человека, которому все равно.

– Алина, у вас пятая палата не отмечена в журнале.

– Я только на минуту заглянула, Марина Васильевна,– она обернулась без испуга, встала легко.

– Минуты складываются в рабочее время. Будьте внимательнее.

Она кивнула и вышла, бросив через плечо Тимофею что-то вроде «потом расскажу». Он едва заметно кивнул.

– Как бок?

– Нормально.

Я не стала переспрашивать про «терпимо». Просто записала. Спросила про температуру, про сон, про упражнения с Геннадием Петровичем. Он отвечал коротко, я записывала. Все было профессионально, четко, по делу.

Он молчал иначе, чем обычно. Не с вызовом, не с тем своим прощупывающим вниманием. Просто молчал и смотрел, и я чувствовала этот взгляд, но не поднимала глаза от карты.

– Завтра добавим нагрузку на плечо, – сказала. – Геннадий Петрович предупрежден.

– Хорошо.

– Вопросы есть?

– Нет.

– Тогда до завтра.

Закрыла карту и вышла, ровно, спокойно, профессионально. В коридоре не остановилась у своей стены. Прошла прямо до ординаторской, закрыла за собой дверь и села на стул у стола.