— Пусти! Мне же больно! — я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но его захват был как тиски, обтянутые бархатом — непреодолимыми, но не жестокими.

Вместо того чтобы отпустить, он перевернул нас одним плавным, уверенным движением. Я оказалась на спине, на мягком ложе из мехов и тканей, а он накрыл меня сверху, опершись на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его огромные, кожистые крылья, тёмные, как ночное небо, были сложены за спиной, образуя над нами тёмный, уютный шатёр, отсекая остальной мир. В этом замкнутом пространстве пахло только им — дымом, кожей, чем-то диким и древним — и мной, пропахшей кофе, городской пылью и страхом.

— Я так соскучился, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. Он глубоко, с наслаждением вдохнул, будто мой запах был для него воздухом. — Ты пахнешь кофе, холодной водой и… изнеможением. Что ты с собой делала эти дни?

— Ага, «скучал», — я фыркнула, снова пытаясь выскользнуть, но его тело было неподвижной скалой, нагретой изнутри. — Я всё видела. Очень трогательно. Теперь пусти меня.

— Почему в тебе почти не осталось энергии? — он приподнялся ещё, чтобы лучше видеть моё лицо, его брови сошлись в тревожной, строгой складке. — Ты что, колдовала? Или заболела? Скажи мне. Пожалуйста, Мария.

— Не твоё дело, — бросила я, отводя взгляд куда-то в сторону, на резные деревянные балки потолка.

Он тяжело, сдавленно вздохнул, как человек, с трудом сдерживающий порыв. Вместо того чтобы трясти меня или кричать, он… опустил голову. Прижался лбом к моей груди, прямо туда, где под тонкой тканью свитера стучало моё взбудораженное сердце. Я опустила голову, чтобы посмотреть, что он затеял, но он не отпускал. И тогда я почувствовала.

От точки соприкосновения, от его лба, в меня хлынула энергия. Не какая-то эфемерная магия из сказок, а самое настоящее, живое тепло. Яркое, золотое, почти осязаемое. Оно вливалось в моё истощённое, промороженное тело, как нектар в высохший цветок. Разливалось по венам, согревая окоченевшие пальцы, наполняя лёгкие полной грудью воздуха, вымывая свинцовую муть из головы. Это было похоже на то, как замерзающий человек вдруг оказывается у пылающего камина. Невероятное, почти болезненное блаженство.

— Что? Что ты делаешь? — закричала я, испугавшись этого странного, интимного вторжения, и забилась в его руках, но он лишь прижался ко мне крепче, превратив объятие в незыблемую крепость.

— Лечу свою глупышку, — прошептал он прямо в ткань моего свитера, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только бесконечная, сокрушительная нежность, от которой перехватывало дыхание. — Так нельзя. Нельзя доводить себя до такого. Ты теперь часть меня. Твоя боль — моя боль. Твоё истощение — моя пытка. Я чувствовал каждую твою минуту твоей боли, каждую твою попытку убежать.

— Я не твоя! — выдохнула я, но протест уже был слабым, формальным.

Прилив сил был настолько реален, что я почти почувствовала, как по телу пробегают мурашки от оживающей крови. Дрожь в коленях утихла, туман перед глазами рассеялся, открыв ясную, тревожную реальность этого сна.

— Может, теперь мы сможем поговорить? — предложил он, поднимая голову. Его глаза, тёмные и серьёзные, искали мой взгляд, требовали его. — Спокойно. Как двое разумных существ.

— Нет, — я снова уставилась в потолок, в узоры теней от свечей, играющие на тёмном дереве. — Сделай только одно. Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видела. Вот и всё, что мне нужно. Больше ничего.

— Боги, Мария… — в его голосе прозвучало настоящее, невыдуманное страдание и полное недоумение. — Что за безумные слова?