Она смотрела на меня, будто я предложила отрезать себе палец.

— Ты с ума сошла? Иди спать, немедленно! Ты себя в могилу загнать хочешь? Ты же еле на ногах стоишь!

— Не хочу спать, — упрямо повторила я, и мой голос прозвучал сипло и странно.

— Ну, как знаешь, — пожала она плечами, и в её глазах читалось беспокойство, смешанное с раздражением. — Только потом не ной, что голова раскалывается.

Она ушла в комнату, и вскоре оттуда донёсся ровный, беззаботный храп. А я осталась одна. Бродила по квартире, как неприкаянная тень, потом, не вынеся гнетущей тишины и духоты, которые сами по себе были снотворным, вышла в подъезд. Там пахло сыростью, ржавчиной и старым кошачьим кормом. Я села на ледяную бетонную ступеньку, прислонилась головой к холодным перилам и проваливалась в короткие, обрывистые провалы забытья. Дремала по две-три минуты, а потом вздрагивала и открывала глаза от каждого скрипа входной двери, от далёких шагов на улице, от собственного учащённого сердцебиения. Потом, окоченевшая, вернулась в квартиру, нашла на дне чайника горький, остывший кофейный осадок и выпила его, морщась.

На занятиях я впивалась ногтями в ладони до боли, до белых лунок, кусала внутреннюю сторону щеки, пока не чувствовала солоноватый привкус крови, пила воду мелкими, частыми глотками, заполняя желудок холодной тяжестью. Преподаватель по древнерусской литературе, заметив мой стеклянный, отсутствующий взгляд, сделал мне тихое, но строгое замечание. Я кивала, ничего не понимая. К вечеру я была похожа на выжатый, высушенный на ветру лимон — сморщенная, жёлтая, с трясущимися руками. Шла домой, почти не видя дороги, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта и бордюры.

Дома я, не снимая даже куртки и сапог, побрела в ванную. Не думая, не рассуждая, повернула кран с ледяной водой на полную и шагнула под душ. Прямо в одежде. Жестокий, обжигающий холод хлестнул по голове, по плечам, хлынул за воротник, заставив захлебнуться и закричать от шока. Я стояла, трясясь мелкой дрожью, зубы стучали, но сознание пронзила острая, почти болезненная ясность. На несколько драгоценных минут. Вытерлась наскоро полотенцем, натянула сухой, грубый свитер, который кололся и чесался, и села за стол. Раскрыла учебник. «Не спать. Только не спать. Не видеть его», — бормотала я беззвучно, как заклинание.

Но тело — предатель. Оно мудрее отчаянной воли. Медленно, неотвратимо, как заходящее солнце, моя голова стала клониться к раскрытой книге. Веки, тяжёлые, как свинцовые ставни, опустились. И чёрная, густая, беспробудная тьма накрыла меня с головой, смыв последние остатки сопротивления.

Глава 13

Маша

Я лежала на чём-то невероятно мягком, упругом и тёплом. Это не был стол, не диван и уж точно не страницы «Слова о полку Игореве». Я открыла глаза.

Прямо надо мной, в считанных сантиметрах, было его лицо. Игнат. Я лежала… на его голой груди. Щекой чувствовала твёрдые мышцы, тепло кожи, ровный, сильный стук сердца под рёбрами. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его обычно суровом, замкнутом лице была улыбка. Не торжествующая, не насмешливая. Облегчённая. Бесконечно, до дрожи в руках, нежная.

— Боги… — прошептал он, и его низкий голос был хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Ну, наконец-то. Что с тобой, крошка? Почему ты… почти пустая? — Его чёрные глаза, в которых сейчас не было и намёка на холодный металлический блеск, а только тёплая, живая, бездонная глубина, смотрели с такой сосредоточенной заботой, что у меня внутри всё перевернулось и ёкнуло, как от внезапной боли.

— Опять ты, — выдохнула я, и в этих двух словах вылилась вся моя накопленная усталость, злость и беспомощность.

Я попыталась оттолкнуться, сесть, но его рука на спине даже не дрогнула. Тогда я инстинктивно потянулась свободной рукой к своему предплечью — к тому самому месту, где в прошлый раз оставила кровавые царапины. Ущипнуть. Ударить. Сделать что угодно, лишь бы вырваться из этого сна, из этой невыносимой близости.

— Нет! — его крик был резким, почти яростным, и в нём звенел неподдельный испуг. Он перехватил мою руку в воздухе, его пальцы сомкнулись на моём запястье не больно, но так твёрдо, что любое движение стало бессмысленным. — Не смей. Больше никогда. Слышишь?