— Не меня благодарите, — буркнул он, отводя взгляд. — Милорд оставил кошель и чёткие инструкции. Я лишь руки, передающие его волю.

От услышанного я замерла, мысленно вознося молитву небесам, чтобы они приглядели за лордом Навьером и уберегли его от беды.

Утро встретило стоном. Моим собственным. Едва я попыталась встать с кровати, тело пронзила такая боль, будто меня всю ночь колотили палками. Мышцы ног горели огнём, спина не разгибалась.

— Ох, мамочки… — простонала я, сползая с перины.

Лила тоже морщилась, потирая поясницу. Только Май скакал по комнате бодрым кузнечиком — ему поездка на боевом коне явно пошла на пользу.

— Нам снова в седло? — с ужасом спросила Лила. — Не знаю, выдержу ли.

— Выдержишь! — решительно кивнула я, натягивая новое платье. — Мы должны. У нас нет выбора.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала себя древней старухой. Каждый шаг отдавался болью. Уже представляла, как снова буду карабкаться на эту огромную лошадь, и мне хотелось выть.

Мы вышли на залитый солнцем двор. Корн уже ждал нас. Но лошадей рядом с ним не было. Вместо них посреди двора стоял добротный крытый экипаж, запряжённый нашими конями. Я замерла на крыльце, не веря своим глазам.

— Это… — перевела взгляд на воина.

Корн, заметив моё изумление, слегка усмехнулся в усы.

— Я видел, как вы вчера ехали. Если посажу вас в седло сегодня, к вечеру придётся искать лекаря.

— Вы наняли экипаж? — выдохнула я. — Но это же…

— Это быстрее, чем тащить вас на себе, — перебил он своим привычным ворчливым тоном. — Грузитесь. Путь неблизкий.

Я посмотрела на мягкие сиденья внутри повозки, потом на суровое лицо Корна и поняла: за этой маской безразличия и слепого подчинения приказам скрывается, может, и не самое доброе, но уж точно внимательное сердце.

— Маюш, Лила, — посмотрела я на детей с улыбкой, чувствуя невероятное облегчение, — давайте поторопимся.

13. За каменной стеной

Эля

Колёса экипажа мерно постукивали по утрамбованной земле тракта, убаюкивая своим ритмом. За окном, словно живые картины в галерее, проплывали пейзажи, от красоты которых захватывало дух.

Бескрайние изумрудные луга сменялись густыми рощами, где солнечные лучи играли в прятки с листвой. Мы проезжали мимо маленьких деревушек с аккуратными домиками, крытыми соломой, мимо полей, где работали крестьяне, провожавшие наш экипаж долгими взглядами.

— Лила, смотри! Олени! — восторженно шептал Май, прижимаясь носом к стеклу.

И правда, на опушке леса замерли благородные животные, настороженно вслушиваясь в стук копыт.

Я улыбнулась, гладя мальчика по волосам. Сейчас это выглядело даже как-то естественно, что ли. Правильно говорят — общая беда сближает. После того, что мы пережили за эти два дня, дети стали относиться ко мне иначе. В их глазах уже не наблюдалось настороженности. Да, об их доверии ко мне говорить пока еще было рано, но они понимали, что мы в одной лодке.

Впервые за всё время пребывания в этом мире чувствовала что-то похожее на покой. Боль в теле после верховой езды постепенно отступала, уступая место приятной усталости путешественника.

На козлах, прямой как жердь, восседал Корн. Он был немногословен, суров и исполнителен до дрожи. Казалось, этот человек не знает, что такое отдых или сомнения.

Каждый наш день был расписан чуть ли не по минутам. Мы останавливались в приличных трактирах, где Корн, не говоря ни слова, бросал на стойку монеты, требуя для нас комнаты и сытный ужин. Сам он ел отдельно, обычно где-то в углу, словно подчёркивая дистанцию между нами.

Я пыталась заговорить с ним, предложить поесть вместе, но натыкалась на вежливую, но непробиваемую стену.

— Не стоит, госпожа, — только и отвечал он.

Но за этой суровостью я видела заботу. Он проверял, удобно ли нам в экипаже, покупал свежие фрукты на рынках, когда мы проезжали города, и всегда следил, чтобы к нам никто не приближался. Большая нянька и защитник в одном лице.

На третий день пути мы остановились в городке под названием Вереск. Солнце уже садилось, окрашивая небо в тревожные багровые тона.

Постоялый двор «Хмельной гусь» был переполнен. Гул шумных голосов, звон кружек и запах жареного лука ударили в нос, стоило нам переступить порог.

Корн остался на улице — распорядиться насчёт лошадей и экипажа.