Его руки потянулись к моим бедрам, а губы – к моим губам. Но я, лукаво улыбнувшись, увернулась. Наур сжал меня в объятиях сильнее, тихо рыча от недовольства. К хорошему, к его ласкам и теплу, действительно быстро привыкаешь. Но сегодня мне хотелось попробовать кое-что другое. Взять инициативу в свои руки.

Склонившись, я нежно, почти благоговейно поцеловала самый крупный шрам у него на щеке. Наур вздрогнул всем телом и инстинктивно попробовал отстраниться, но я уже обвила его шею руками.

– Аша, что ты… – муж запнулся, в его голосе прозвучала неуверенность.

– Хочу изучить твои шрамы, – пробормотала я, скрывая довольную улыбку, уткнувшись ему в шею. – Все до единого. Они мне нравятся.

И я продолжила задуманное, медленно, тщательно, выцеловывая одну отметину за другой, нежно спускаясь поцелуями все ниже – к шее, к ключице, чувствуя, как под моими губами учащенно бьется его пульс.

Наур застонал, низко и сдавленно, и хлопком ладоней отключил световые артефакты, погрузив комнату в уютную и тихую тьму. Муж снова попытался мягко остановить меня, перехватить инициативу, но я опять пресекла его попытки, прижимая его ладони к постели. Нет, сегодня все будет по-моему. Надо делать все правильно, не торопясь. А время… ночь только началась, и она обещала быть долгой.

* * *

Утро Наур начал с того, что ладонь, прохладная и чуть шершавая, легла мне на лоб, проверяя, нет ли жара. Я приоткрыла глаза, утопая в мягкости подушек и теплой истоме, разливавшейся по телу. Мне было так хорошо, тепло и лениво, что каждая клеточка тянулась обратно в сладкую пучину сна. Сквозь дремоту я смутно слышала передвижения супруга, различала силуэт у кровати. Как он может после каких-то двух-трех часов сна идти на тренировку?

Голос мой прозвучал хрипло со сна, когда я попыталась уговорить мужа остаться и поспать еще немного. Но он мягко погладил мои спутанные волосы и не поддался, а я скоро вновь провалилась в сновидения, преследуемая запахом Наура, задержавшимся на подушке.

Проснулась я вновь, когда солнце уже стояло высоко, а в щели между ставнями пробивались яркие золотистые лучи. Комната была залита полуденным светом, и некоторое время я просто лежала, наблюдая за пылинками, кружившимися в нем. Тепло разливалось внутри…

Но дольше прятаться от мира было нельзя, и, приведя себя в порядок и перекусив в тишине и одиночестве, я отправилась к императрице. Ее величество пожелала меня видеть.

Сад императрицы оказался волшебным местом, расположенным на одном из плато горы чуть выше дворца. К нему вел крепкий ажурный мост, будто сплетенный из металлических кружев, но войти за его резные ворота мог лишь избранный круг.

После той давней трагедии, которая, как тень, все еще жила во дворце и мучила венценосную чету, доступ сюда строго ограничили. Этот сад стал для императрицы и утешением, и отрадой. Я застала ее там: она, забыв о высоком происхождении, в простом платье с увлечением возилась у куста розовых цветов, и в такие моменты казалась счастливой и живой.

Увидев меня, она отправила толпу сопровождавших ее женщин – пеструю стайку в шелках – на прогулку по дальним аллеям, даже не утрудившись представлением. В этом поступке читалась четкая, холодная иерархия: в империи я и так должна быть известна всем, я – жена наследного князя. Чести же знать их, придворные должны были заслужить. Внимания императрицы они добились, моего – нет.

И ее величество не стала навязывать мне это принудительное знакомство, понимая, что для меня оно было бы оскорблением. Более того, она не могла себе этого позволить. Тот факт, что я заняла сторону императорской семьи, сейчас было их тонким, но прочным щитом перед заговорщиками. А еще я – жена ее сына, та, кто имеет прямой доступ к его телу и жизни, вне зависимости от сложности уз, что нас связывали. Удар близких всегда точен. Императрица, которой жизнь уже преподносила жестокие уроки, прекрасно умела расставлять приоритеты.

– Аша, присаживайся, – ее голос, спокойный и ровный, вернул меня к действительности. Она жестом указала на каменную лавочку под сенью раскидистого дерева, листья которого отбрасывали на землю кружевную тень.