— Да понял я, понял… Зачем сразу так орать, вот ведь неуравновешенная!..

— Та-а-а-ак…

— Меня здесь нет! — поспешно пискнул крыс, исчезая в кармане куртки. Я посмотрела вниз. Где же это место?.. Там еще должна быть небольшая полянка и раздвоенная сосна… Ага!

— Крылат, вон в той рощице сесть сможешь? — Поднебесный согласно замурлыкал, резко пикируя прямо в гущу деревьев. Я вцепилась ему в шерсть, чтобы не свалиться. Круто заложил!.. Посильнее, чем американские горки… Будет другое настроение — попрошу повторить на бис, уж больно здорово! И Андрюху захвачу, он-то оценит, как никто… Крылатый зверь удачно опустился в траву меж толстых кривых стволов, даже не задев ни одной ветки. Я спрыгнула с его спины:

— Побудь здесь, хорошо?.. Мы скоро. Или ты с ним останешься, Мындер?..

— Ну, щас! — донеслось из кармана. Я ухмыльнулась и, отыскав в высокой траве едва заметную просеку, потопала в глубь леса. Зарубки на деревьях подсказали, что направление выбрано правильно. И если я ничего не напутала, то скоро покажется маленькая деревянная хижина…

Миновав густые заросли, я вышла на знакомую опушку и остановилась как вкопанная. На меня смотрели обгорелые стены лесной избушки. Провалившиеся черные балки торчали в стороны покореженным скелетным остовом. Земля на поляне была вытоптана, кругом виднелись следы раздвоенных копыт. Гробовая тишина, только откуда-то доносится тихое равномерное поскрипывание…

— Я его убью.

— Чего там, Стаська? — выбрался крыс из кармана. — Ы-ы-ы…

— Своими руками убью, вот этими вот… Ублюдок! Скотина! Я еще могу понять — город, но что им сделал одинокий старик?!

Крыс потрясенно молчал. Мое командирство до боли сжало кулаки:

— Он у меня кровавыми слезами умоется! На куски порву и по всей стране разбросаю!.. Душу из живого выну и на костях сальсу спляшу!.. Ненавижу-у…

— Ты слышишь, мать?..

— Что?

— Скрипит. Где-то за теми деревьями… — Длиннохвостый спрыгнул вниз. — Стой тут. Сам проверю.

Он исчез в траве. Я закрыла глаза и, стараясь успокоиться, принялась считать до десяти. Вот теперь Властитель меня довел. Сам напросился. И он мне за каждую сорванную травинку на этой поляне ответит!..

Вернулся Мыш.

— Уходим, — коротко сказал он, глядя в землю.

— Ты что-нибудь нашел?

— Нет. Просто ветки скрипят.

Я внимательно посмотрела на непривычно суровую серую мордочку и качнула головой:

— Врешь.

— Вру, — он поднял глаза. — Не ходи туда, Стась. Не надо.

— Теперь уже — надо… — На негнущихся ногах я направилась туда, откуда он только что пришел. Деревья расступились. На толстом суку старого дуба, в черной кожаной петле слегка покачивалось то, что некогда было академиком. Плетеная змейка удавки негромко поскрипывала, врезаясь в морщинистую кору. Солнечное утро померкло…

— Говорил же, не ходи, — пискнул Мышель, отворачиваясь от ужасного зрелища. Я моргнула и потрясла головой, разгоняя клубящийся перед глазами красный туман.

— Его надо снять. — Собственный голос казался чужим. — Я не дотянусь. Сможешь перегрызть веревку?

Хвостатый молча кивнул и полез на дерево. В ход пошли острые крысиные зубы, и через несколько минут безвольное тело Попретинского упало мне в руки. Почти ничего не весит… Я осторожно положила академика в траву у корней дуба и опустилась на колени:

— Простите нас, Юрий Семенович…

Позади раздался громкий хруст веток и чье-то тяжелое дыхание.

— Стася! — взволнованно позвал голос Стража Тени. — Ты здесь? Куда вы…

Он осекся.

— Они его повесили, Ил. Просто так, ни за что…

Пес подошел ко мне и посмотрел на лежащее на земле тело. Голубые глаза превратились в две острые льдинки.

— Они за это заплатят.

— Да. Только вот его уже не вернешь…

Пес шумно задышал и, не ответив, принялся с остервенением скрести лапами землю. Я обернулась:

— Ты что делаешь?..

— Нужно похоронить по-божески. Негоже так бросать, на радость воронью…

— Пойду доску какую-нибудь поищу, — приподнялась я, — лопаты, наверное, у него не было…

— Сиди, — бросил он. — Я сам…

Я отстраненно наблюдала, как пес вырыл яму и, перекинувшись в человека, бережно уложил старика на его смертное ложе. Закрыл академику лицо сорванной веткой с широкими листьями и забросал могилу влажной землей. Молча постоял у черного холмика и, отвернувшись, протянул мне руку:

— Пойдем. Здесь мы ничего больше не можем сделать.