— Я никому ничего не должна! Лично меня никто не удосужился поддержать. И семьи тут давно нет. Семья — это, прежде всего поддержка, понимание и доверие. Когда я вижу, что мой муж притащил в дом девку, которая беззастенчиво предлагает ему себя, то ничего кроме ненависти и отвращения у меня не вызывает этот человек. Он вновь готов унизить меня, готов на все только бы жить так, как прежде. В этом он старается. Или может быть это такой особый вид поддержки? Он ведь не слепой, он все видит и понимает, но почему-то, не пресекает попыток этой суки охмурить его. Хотя никого почему-то здесь нет! Ему это нравится. Все ясно и понятно.

— Если все ясно и понятно, тогда почему ты не уйдешь?

Анна уже давно знала ответ на этот вопрос, потому что не раз себе его задавала.

— А зачем? Разве мне где-то будет лучше? Лучше мне уже никогда не будет! А пока у меня есть занятие.

Маргарита Петровна смотрела на Анну и качала головой.

— Я не узнаю тебя Аня, ты… что ты делаешь? Зачем?

Анна задрожала, воздуха не хватало, но она все же, прошептала:

— Я устала быть такой, какой меня хотят все видеть, я устала быть его тенью, беспрекословно подчиняться, терпеть и прощать любой промах. Я устала жить так, жить кем-то. Я всегда жила своим сыном, но его больше нет! И жить мне совсем не хочется…

— У тебя есть дочь, почему ты игнорируешь это? — Маргарита Петровна схватила ее за плечи, но Аня вырвалась и отошла в другой конец комнаты. Она боялась этого вопроса, она не знала, что ей сказать.

Сердце вновь скрутили волнение и страх. Безотчетный и неконтролируемый страх, хотелось выпить, чтобы забыть и не помнить, чтобы отключиться, потому что, если от Маркуса она могла отмахнуться по многим причинам, то вот с Дианой так не получалось.

Аня не могла понять свои чувства к дочери, она боялась этого маленького существа. Она не могла преодолеть внутренний барьер и приблизится к ней. Материнство возникло для обеспечения потребностей ребенка. Мать должна хотеть удовлетворять его потребности и быть способной делать это. А она, разве способна она удовлетворить потребности ребенка? Ведь это не просто физический уход, это, прежде всего, эмоциональный контакт. Ребенок нуждается в том человеке, который его принимает. В человеке, который сформирует у него доверие к миру, который подарит чувство защищенности и любовь. Что из этого она может дать своей дочери? Она не верит никому и ни во что, она не властна над тем, чтобы защитить свое дитя, что является одной из главных причин, а любовь… На любовь она и вовсе не способна теперь. Ребенка надо чувствовать. Нужна открытость к эмоциональному контакту, который способен дать ребенок. Она же чувствовала только боль и страх, она не готова к материнству, не готова снова поверить в себя, не готова пройти это испытание. Она слишком неустойчива в эмоциональной сфере.

— Я не могу! — тихо ответила Анна.

— Она еще такая малышка, ты ей нужна! — умоляюще прошептала бабушка. Анна скривилась, как от головной боли. Чувство вины накатывало и разрывало на части, но страх и боль были сильнее.

— Ребенку не нужен человек, который даже жить то не хочет!

— Ты — мать! — вскричала Маргарита Петровна. — Очнись Анна, это ведь твой ребенок. Рядом с ней тебе стало бы легче хоть на мгновение.

— Мне не легче, когда я вижу своего ребенка, которого в любую секунду может не стать. — также вскричала Аня, она больше не хотела говорить об этом всем, ей хотелось только одного — забыться, спрятаться, не знать и не понимать.

— От этого никто не застрахован, но это — не повод отталкивать свое дитя.

— Хватит! Я сказала — нет! Оставь меня! — заорала Аня, затыкая уши, но Маргарита Петровна даже не дрогнула, она подошла к Ане и схватила ее за руки, пытаясь заставить слушать.

— Ребенка не жалеешь? Его не жалеешь? Так хоть себя-то пожалей, черт тебя раздери! — голос сорвался на крик, но женщине уже было все равно, она только хотела достучаться до внучки. Аня же видела в этом очередное предательство и непонимание.

— Я лишь жалею о том, что встретила этого ублюдка, вот и все! Ты ведь обещала быть на моей стороне?! — с болью прошептала она. Маргарита Петровна отпрянула, словно получила пощечину, на глаза набежали слезы, и она срывающимся голосом ответила: