Ким не дышала, она с упоением слушала этого мужчину. Как ни странно, ей нравились его размышления и взгляд на такие жизненные вещи, на людей. Это был взгляд изнутри.

— Я ведь еще совсем зеленая! — выпуталась она, ей было неловко. Казалось, она не дотягивает до того уровня. Не хватало, не столько знаний, сколько жизненного опыта и какого-то, здравого цинизма.

— Это знали еще в древнем Риме. Народ хочет зрелищ и крови. Начало моей семейной жизни удовлетворяет это желание на все сто. — невесело улыбнулся Маркус, впервые за все время. — Но сейчас, мне бы не хотелось об этом. Да, я собственно, и не знаю, о чем бы мне хотелось поговорить. Просто какой-то порыв…

Он встал и налил два бокала бренди, не спрашивая, пьет ли она его или нет. Но Ким не обратила внимания на эту вольность, просто приняла бокал и одним махом выпила его содержимое. Ей очень хотелось снять напряжение. Маркус же задумчиво смотрел на противоположную стену, бокал немного дрожал в его руке, Ким тоже посмотрела в том направлении и замерла. На полке стояла фотография Мэтта, мальчик был сфотографирован совсем недавно. Он был в футбольной форме и держал в руках кубок, счастливая улыбка озаряла лицо ребенка. У Ким внутри все похолодело и болезненно сжалось. Если ей так, то, каково ему?!

— Он такой счастливый! — сдавлено произнесла Ким, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Да! — тяжело вздохнул Маркус и выпил бренди. — Когда я был в его возрасте, счастье мне только снилось.

Лицо его помрачнело, а губы сжались. Ким напряженно наблюдала за этой резкой сменой эмоций на лице Маркуса.

— Мать отдала меня на футбол сразу после смерти отца. Мне нравилось тренироваться, нравился бешеный азарт, но я стал тем, кем я есть, не потому, что мне он нравился, а именно, в тот момент, когда мне перестало это нравиться. Нас в семье было трое, мать пахала на двух работах, денег катастрофически не хватало. Все, что было накоплено, ушло на лечение отца. Я всегда ненавидел средний класс людей, знаете почему?

— Почему же?

— По мне это — гоголевские мертвые души. Они, как бы, между тем и другим и, в то же время — не то и не другое. Как бы вам проще сказать — бедные, они стремятся к богатству, а богатые пытаются его удержать. Средний класс же, это — такое болото, которое не чувствует ни нужды, ни стремления. Дети среднего класса особенно гадливы. Я никогда не имел друзей, ни потому что я — такой особенный или обособленный. Нет! — Маркус горько усмехнулся. — Просто никто не хотел иметь в друзьях «бедолагу и оборванца Беркета», как часто меня называли. Ну, знаете, все носили на тренировку кеды Найк, Адидас, у всех была форма с их именами и новенькие щитки. А мне мать покупала дешевенькие кеды, вместо формы я носил обычные шорты и футболку. А щитки были главным предметом для глумления. Они были мне велики и вечно сползали, из-за чего я часто отвлекался и пропускал мячи или еще что-то. Команда у этих ребят была сплоченная, а потому мне часто доставалось, в случае проигрыша, так что, домой я часто еле приползал.

Ким сглотнула подступившие слезы. Маркус заметил и поморщился.

— Я рассказываю вам это не для того, чтобы давить на жалость!

Ким замотала головой:

— Я не испытываю жалости, хотя, нет! Я жалею вас, когда вы были ребенком и счастлива, что вам удалось добиться таких высот, и вы утерли нос всем этим засранцам.

— А знаете в чем смысл, мисс Войт? — это был риторический вопрос.

Ким ничего не ответила, а лишь внимательно посмотрела в черные глаза этого мужчины, представляя его маленьким забитым мальчуганом в стареньких кедах и больших щитках на худеньких ногах. Почему-то она не могла этого себе представить. Именно теперь ей стало ясно откуда в нем жестокость. Не зря же говорят, будто детская память — самая сильная, и всю жизнь человек будет вести себя именно так, как был научен в детские годы.