— А кухню заказать? — шепчу в шею.

— Точно, кухня же, — вспоминает с досадой.

Так бы мы и дошептались неизвестно до чего, если бы сзади не раздалось громкое:

— Гм, гм! — к нам идёт парень в желтой рубашке, продавец.

Резко отшатываюсь от мужа и бьюсь затылком об угол шкафа над головой. Тим мгновенно ставит меня на пол и прижимает к себе осмотреть ранение. Ничего не обнаружив, просто гладит макушку — так быстрее пройдёт. Не спешу отстраняться, потому что малиновые щёки — совсем не тот вид, с которым я бы хотела делать заказ.

Парень, наверное, в отделе кроватей видел и не такое, поэтому ни капли не смутился, только посоветовал усилить основание арматурой и… отказаться от верхних шкафов, чтобы избежать потенциальных травм. Дальше Тим общался с ним самостоятельно, а мы со щеками пошли выбирать посуду. От шкафов, кстати, не отказались, но затылок оставался цел, потому что острый угол всегда прикрывала ладонь Тима.

Сумка с жалобным звяканьем падает на пол. Недостаточно убрать его вещи, здесь всё пропитано нами. Хватаю телефон и открываю диалог с Тимом, грудь распирает от количества слов, которые хочу ему высказать, но от последних сообщений веет таким холодом, что замерзают даже пальцы, которыми держу телефон. Он меня больше не слышит. Как жить, если тебя предал не только муж, но и лучший друг?

Закрываю. Звоню в студию менеджеру:

— Привет, сегодня ночная съемка у кого-нибудь есть? Нет? Поставь меня.

Глава 23

В багажнике сумка с одеждой на несколько дней. Забираю ключ от самой маленькой студии у охраны и дружелюбно улыбаюсь. Пробую, как это, улыбаться, когда внутри всё горит и бьётся — выходит так себе, актриса из меня всегда была не очень.

В коридоре сквозняк и сломанный скелет гнилой деревянной рамы. Обхожу по дуге, будто она ещё может причинить вред. Хотя так и есть. При взгляде на неё, куски разговора с Алёной снова вонзаются в тело осколками. Жмурюсь от этих укусов и ускоряю шаг, будто смогу убежать хотя бы от части из них.

Два часа ночи. Наши студии для меня — место силы, здесь я столько раз рождалась разной, пробивая собственный потолок и открывая в себе новые грани. Да в муках, да с терзаниями, но результат всегда стоил того. Сегодня всё будет иначе. В место силы приходят не только рождаться.

Ставлю стул к фотофону, выставляю свет так, чтобы тени были предельно острыми — резать так резать. Раздеваюсь до белья. Телу зябко, неудобно, уязвимо — точно так же, как мне сейчас в своей жизни. Включаю Muse на всю катушку — охрана предупреждена, мне не помешают.

Пульты от камер в ладони. Это будет серийная съемка. Рваные вдохи, глубокие выдохи. Перестать обнимать себя, защищаться и закрываться. Пристально посмотреть внутрь… и не отрываться до самого конца, что бы там не увидела.

Жму кнопки пальцами. Пуск.

Присаживаюсь на стул и под первые аккорды Hysterya взрываю в груди плотину, разрешая себе проораться. Страшно, некрасиво, до хрипоты, до срыва голоса кричать, как я его ненавижу и как всё ещё люблю, как мне обидно и больно, что не смогу больше никому поверить, не захочу других взглядов, других рук и прикосновений, другого запаха кожи и цвета глаз. Что больше никто, входя в тело, не проникнет так глубоко в душу, и что сама душа разучилась дышать, а мир теперь — чужая планета с атмосферой, непригодной для жизни. Что нет больше прошлого и не хочется будущего. Что нет больше меня.

А потом, захлёбываясь слезами, вою в рыданиях до полного опустошения. Чувствую, как открываются даже самые мелкие порезы внутри и через них без остатка уходит последняя отравленная горем кровь. И когда не остаётся сил даже на всхлипывания, сворачиваюсь калачиком и улетаю. Я пуста.

Прихожу в себя от крупной дрожи, кажется, кровь действительно вытекла и больше не греет. Тело — тупой, бесполезный набор мышц и костей. Губы саднит, глаза жжёт, на предплечьях — алые царапины. Осматриваю себя, будто первый раз вижу. С этим “дано” теперь дальше жить.

Одеваюсь и вывожу на печать содержимое карт памяти из камер. Уходит почти целая пачка фотобумаги. Зависаю на монотонном жужжании принтера и картине разлетающихся по полу чёрно-белых фото из переполненного лотка. Собираю непослушными руками — на них у меня тоже планы.