- Ну, хватит. Мое терпение лопнуло.
Я испуганно смотрела на отца. Первая порка до сих пор помнилась очень отчетливо.
- Папа, за что?
- Во-первых, ты потеряла деньги. Во-вторых, испортила новое праздничное платье. А, в-третьих, сколько можно драться?
Отец спокойно объяснял. И спокойно примерял ремень к руке.
- Но Витька меня первый ударил! Он всегда ко мне пристает. Спроси у Никиты.
- А что Никита? - вскинул брови отец. - Никита - мальчик, а не дерется никогда.
Это правда. Никита никогда не дрался. Он умел так посмотреть на желающих помахать кулаками, что они расступались. Да и на улице мой брат почти не бывал. Кажется, прекрасная наука физика захватила его целиком. На нашем письменном столе лежали вузовские учебники, громоздились ободранные коробки с приборами, магнитами. Из ящиков то и дело выпадали разных размеров паяльники. По вечерам в комнате невозможно было дышать - пахло канифолью и разной подобной дрянью.
Никите некогда было драться. А мне было когда. Свободного времени - вагон и маленькая тележка. Что поделать, если у меня нет никаких увлечений, кроме книг? И если я не умела уничтожать своих врагов одним взглядом?
- Папа! Я больше не буду!
- Ну, уж нет, - хмыкнул он.
Я хотела расплакаться. Но опять вспомнила про Ревекку. Насупилась. Пусть порет, переживу как-нибудь.
И правда. Перенесла наказание без криков и слез, только губы кусала. Да и отец не увлекался на этот раз. Был спокоен. Убирая ремень в шкаф, заметил как бы мимоходом:
- Надеюсь, и ты нос расквасила этому Ремизову.
Положим, что и расквасила. А разве он от этого драться перестанет? Вот если бы Никита за меня заступился! И вечером, ложась спать, я пооткровенничала с ним. Надеялась, он окажет братскую помощь. Однако, реакция Никиты оказалась не такой, как я рассчитывала. Его возмутило поведение отца, а не Витьки Ремизова со товарищи. Про Витьку он сказал так:
- Если ты хочешь Ремизова проучить, тебе надо к Ивану обращаться. Иван у нас морды бить мастер. А я об этого малахольного руки пачкать не буду.
- А кто просит Витьке морду бить? - обиделась я. - Но поговорить-то с ним ты можешь?
- По...гово...рить? - сладко зевнул Никита и повернулся на другой бок. - Поговорить могу...
Он закутался с головой в одеяло и тут же уснул. Всегда так спал - закутавшись. И как только не задыхался под одеялом?
Он уснул, а у меня никак не получалось. Выходит, чтобы набить Ремизову его нахальную рожу, надо просить Ивана. Ну, да! Будет он за меня заступаться! Как же! Держи карман шире! Он всю весну и все лето не смотрел в мою сторону. Только в конце августа заметил мое существование. Из-за того, что два раза в неделю я фигуряла в лучших нарядах.
Перед глазами вдруг встало лицо Ивана. Так ярко, так отчетливо. Нет, он, конечно, заступится, он за всех заступается. За всех несправедливо обиженных. Просто Робин Гуд какой-то. Но вот я... Я не смогу его попросить. И Шурочка Горячева... Они уже два раза вместе в кино ходили. Если бы я была большой и такой же красивой, как Шурочка, тогда бы попросила. А так... Так не могу. Особенно после истории с пуговицей. Пусть уж лучше Никита с Ремизовым поговорит. А было бы хорошо, если бы и я с Иваном в кино пошла... Мысли мои начали путаться. Я незаметно заснула.
Ночью мне снились короткие кудряшки и розовое личико Шурочки Горячевой, которую все почему-то называли Ровеной. На мне же был надет грязный мешок с прорезями для головы и рук. Распущенные косы были спутаны и еще больше запутывались на ветру. Я стояла под палящим солнцем на выжженной, растрескавшейся земле. Стояла босиком, ногам было горячо. Хотелось пить. Но я стояла как истукан и смотрела на красивого всадника в доспехах, мчавшегося вдаль. У всадника были серо-синие перламутровые глаза, и нахальная усмешка плескалась в уголках губ. Он только раз обернулся и махнул рукой. Надо было кричать, просить, чтобы вернулся. Он бы тогда точно вернулся Но голос у меня пропал. И не нашлось сил даже рукой пошевелить.