После ее слов наступила гробовая тишина. Как-то сразу расхотелось шептаться, обмениваясь впечатлениями. Слышны стали работающие вдалеке мощные моторы. Потом наша инструкторша поинтересовалась носовыми платками. Таковых ни у кого не обнаружилось. Зато кто-то достал из кармана толстый отрывной блокнот с маленькими квадратными листочками. Блокнот быстро раздраконили, передавая листочки по рядам. И опять - тишина.
- Слушайте внимательно, - сказала худая инструкторша. - Повторять уже некогда. Если начнется газовая атака, намочите в луже ваши листочки, зажмите ими нос и, если получится, рот, бегите подальше. Вон туда. И ложитесь на землю лицом вниз.
Сказала, развернулась и ушла. Моментально вспыхнули шутки. Наша цепь как раз стояла посреди огромной лужи. Но веселье быстро замерло. Никто больше не подходил к нам и ничего не говорил.
Началось томительное ожидание. Напряжение возрастало быстро, а минуты истекали медленно. Они исчезали, вместо них появлялся страх. Все молчали. Ждали. Готовились. К чему? Может быть, к смерти.
Мне было страшно все время. С того самого момента, когда кто-то завопил про ОМОН на танках. Я отчаянно боялась показать это стоявшим рядом людям. Вспоминала сына, сцепив зубы. Мысленно прощалась с Димкой. И с бабушкой. Мысленно же просила у них прощения за то, что я здесь. Вроде как невольно предала своих близких. Оставила одних, бросила. Но я не могла иначе. Бабушка меня поймет, не может не понять. А вот Димка? Сейчас я боялась и за него. Весь тот страх, что я испытывала, грозил сломить меня, уничтожить. Как человека. Мне хотелось сбежать отсюда. Невзирая на позор, который я бы навлекла на себя. Но когда увидела Ивана, страх начал уходить. Ничего страшного. Бабушка найдет в себе силы простить меня. И сумеет все объяснить Димке. Ведь не только ради себя я здесь, но и ради него тоже. Ради его права самому решать, как надо жить. Вот и Иван тут. Димкин отец. Где мне еще находиться в трудную минуту, как не рядом с ним? " Жена да прилепится к мужу своему". Он мне не муж, правда. Но все равно что муж. Если что, то, по крайней мере, умрем вместе и за одно дело. И я не слушала Раю, свою соседку слева. Не слушала инженера-электрика Игоря Петровича, стоявшего справа. Смотрела на Ивана. Непонятная сила росла внутри меня и медленно побеждала страх.
Черная "Волга" наконец уехала. Мы ждали целую вечность. Потом выяснилось, что не больше двадцати минут. И вдруг пришел бритоголовый начштаба. Сказал шутливо, с балаганными интонациями в голосе:
- Все ребята, все! Можно расходиться. Не будет больше никакого ОМОНа. Не будет больше никаких танков. Ложная тревога.
Странным показалось в тот момент, что все закончилось. Последний час потребовал от людей такого напряжения сил, такого взлета души, что лица вокруг сейчас выглядели опустошенными, обессиленными.
Все тихо начали расходиться. Без шуток и легкого трепа. С отсутствующими взглядами. Я кинула последний взгляд на Ивана и пошла к рюкзаку, брошенному в парке возле палаток. Через минуту меня догнал Саня.
- Кать! Нашу сотню попросили остаться. Надо подежурить в оцеплении до десяти часов, пока Горбачев не приедет.
И всего-то два часа? Ладно. Надо так надо.
Мы стояли в оцеплении до десяти часов. Как назло сияло солнце. Начиналась жара. Мокрая одежда и обувь высыхали, дымились испарениями, коробились, причиняя большие неудобства. Вдруг навалились усталость и голод. Жажды не было. Газировку и сигареты нам периодически приносили. Затем выяснилось - Горбачев не приедет. Обещанный на смену московский ОМОН где-то застрял. И нас сначала попросили постоять до двух часов дня, до начала митинга. Потом - до его окончания.
Я, возможно, не выдержала бы, рухнула прямо на асфальт, не произойди со мной забавный случай, который дал небольшую разрядку.