Я демонстративно встала. Сделала танцевальное па. Голова кружилась и слегка пошатывало. Конечно, весь день ничего не ела. Курица от опьянения не спасет. Главное, чтобы Иван ничего не заметил. Хотя, вряд ли. Иван с интересом наблюдал за мной. Посмеивался, не делая ни одного движения. Я довольно уверенно произвела почти изящный пируэт и, показав ему язык, пошла в большую комнату. Села там на диван, блаженно вытянув ноги. Иван появился на пороге почти следом за мной. Все еще улыбаясь, смотрел на меня. Голова моя показалась мне вдруг потяжелевшей. Может, это просто коса, закрученная на затылке, тянет голову вниз? Я подняла руку и стала выбирать из волос шпильки, дабы избавиться от ощущения тяжести.

      - Погоди, - вдруг остановил меня Иван.

      Удивленно посмотрела на него. Рука с очередной шпилькой замерла в воздухе.

      - Ничего, если я сам? - попросил он.

      - Зачем, Ванечка? Это нетрудно. Справлюсь как-нибудь.

      Иван неторопливо подошел и сел рядом. Отобрал шпильки. Посмотрел мне прямо в глаза. Серьезно пояснил:

      - Я никогда не видел тебя с распущенными волосами. А хотел, между прочим. И раньше мечтал, что когда-нибудь сам твои косы расплету.

      Мечты иногда сбываются. Должны сбываться. В детстве я мечтала сходить с ним в кино. И пошла. Вдруг теперь его очередь?

      Пока я приходила в себя от его откровенности, он очень осторожно вынимал шпильки из моей косы, складывая их на журнальный столик. Подержал косу в руках, как бы прикидывая, не стала ли она легче, короче, чем была. И только тогда стал расплетать. Черт! Он делал это с такой нежностью, что я боялась пошевелиться, взглянуть на него. Наверное, со стороны мы выглядели так же глупо, как герои сентиментальной мелодрамы. Но мы были одни. Нас никто не видел. И можно было вести себя естественно, ничего не опасаясь и никого не стыдясь.

      Коса была распущена. Тяжелые пряди, смятые плетением, рассыпались по спине, плечам, закрыли лицо. Даже краем глаза я больше не видела Ивана. Но не хотела и легонько тряхнуть головой, чтобы откинуть с лица волосы. Вдруг хрупкое ощущение нежности пропадет, исчезнет от одного неловкого движения?

      Казалось, время застыло. И пропали все звуки: неспешное тиканье бабушкиных настенных часов, крики молодежи во дворе, хрипенье старенького телевизора за стеной у соседей. Иван сам убрал мне волосы с лица. Заправил непослушные прядки за ухо. Я повернулась к нему. Щеки мои горели.

      - Кать! - негромко произнес он, каким-то чудом не разрушив хрупкой тишины вокруг нас.

      - М-м-м..?

      - Кать, это ты?

      Я грустно улыбнулась. И он грустно улыбнулся мне в ответ.

      - Я очень постарел?

      Морщинки у глаз - лучиками. Две глубокие складки от крыльев носа к уголкам рта. Седина в темных колечках волос на висках и у лба. Помудревшие, спокойные серо-синие глаза. А больше ничего, ну, ничегошеньки не изменилось.

      - Что ты, Ванечка?!

      - Тогда иди сюда, - мягко и ласково скомандовал он. И неожиданно сильно потянул к себе.

      И опять, как когда-то давно, на меня нахлынуло ощущение, что из дальних странствий я наконец воротилась домой. Так хорошо, так спокойно было в его больших, крепких, горячих руках. Такими знакомыми были тепло и чуть солоноватый привкус его губ. И только совершенно непривычно рассыпались мои косы у него между пальцев, прилипая к щекам, плечам и мешая мне видеть его невозможные очи.

      Мы скользили, скользили к дальнему, туманно синеющему берегу. И в памяти всплывали его давние слова: "Вот так... вот так, дорогая... кричи, не бойся...". Но тогда, в восемнадцать лет, мне было стыдно кричать. Я кусала губы, пытаясь сдержаться. А сейчас мне ничего не было стыдно. И я кричала, впиваясь пальцами ему в плечи. А он только целовал меня и шептал хрипло: "Спасибо, родная... вот так... спасибо...".