- Катюсь! Я ведь не от тебя первой про Димку узнала. Помнишь, я тебя просила правду сказать?

      Конечно, помню. У меня память исключительная. Но Котов, например, тоже знал. И все Генашины дружки знали. Они и просветили Лидусю.

      - Ага! Как же! - саркастически усмехнулась Лидуся. - Мне только и дела было, что из алкашей сплетни вытряхивать. Про Димку мне Ванечка написал. А я ему, дура, не поверила. К тебе пошла узнавать.

      Иван? Но откуда? Этого не понимала и Лидуся. Предполагала только. Когда Генаша умер, она написала брату письмо. Всегда переживала за нас. Видела и понимала больше, чем два близких ее сердцу осла. Думала, Иван примчится. Но он не примчался. Написал, мол, недавно женился, пытается изменить свою жизнь, забыть обо мне. А в конце письма спрашивал почему-то, когда день рождения у Димки? Может, поздравить хотел? Лидуся не знала о том, что я солгала Ивану, уменьшив Димкин возраст на месяц. Никакого подвоха в вопросе брата не усмотрела, ответила честно. Следующее послание от Ивана было полно гнева, горечи, возмущения. Он утверждал, что Димка его сын, и что я, гадкая женщина, поломала жизнь всем троим: нам обоим и нашему сыну. И еще писал, что знать меня больше не хочет.

      - Я не знаю, почему Ванечке вдруг приспичило поинтересоваться днем рождения Димки, - вздохнула Лидуся. - Но он, наверное, подсчитал все по времени и, зная твой пакостный характер, понял.

      Ну, конечно. Так, скорее всего, и было. Подсчитал. Сделал правильные выводы. Это Лидуся недоумевала, почему Иван заинтересовался днем рождения Димки. Я-то знала. Хорошо знала. Отлично помнила, как при последнем нашем с ним разговоре он спросил меня об этом. На следующий день после похорон Василия Сергеевича. И я солгала. У бабушки от моей откровенной лжи непроизвольно вытянулось лицо. Мне казалось, он бабушкиной мимики не заметил. Выходит, ошибалась. Выходит, все заметил. И, похоже, странность нашего с бабушкой поведения не давала ему покоя, если, пусть через два года, но он решил-таки разобраться, что к чему.

      Мы с Лидусей пили чай еще долго. Она говорила и говорила. Я слушала. Мычала иногда что-то нечленораздельное. Мне бы и хотелось успокоить подругу, да нечем было. Лидуся всей душой жаждала примирения между мной и Иваном. Жаждала свадьбы, счастливого, как в сказках, конца.

      - Ну, да, - пробормотала я наконец что-то более или менее внятное. - Они жили долго и счастливо, и умерли в один день.

      - Почему нет?

      - Так не бывает, Лидуся! В жизни так не бывает.

      - Но почему?

      Потому, что это жизнь. Все течет, все меняется. Изменяется наша жизнь - изменяемся и мы сами. Отдаляемся друг от друга. Нас прежних давно нет, а нас новых мы совершенно не знаем. И любим не реальных людей, любим образы, которые придумали себе сами. Начинаются недоразумения. С годами только больше преград вырастает. Преград психологического свойства. Нет, правы были древние, нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

      - Не знаю, кто и как изменяется с годами, - возмущенно заметила Лидуся, поднимаясь с кресла. - Не знаю. Наверное, ты права. Наверное, мы действительно изменяемся. Но то, что ни ты, ни твой поганый характер ни капельки не изменились - это точно.

      Она стала собираться домой, недовольно брюзжа. Брюзжание ее показалось мне довольно смехотворным. В самом деле, что за чушь? Я, дескать, не умею ценить сегодняшний день. Вся в прошлом. Если и вспоминаю, то далекие семидесятые годы. Просто упиваюсь своими воспоминаниями. Любовно перебираю их на ладони. Тогда, мол, и трава была зеленее, и вода мокрее, и сахар слаще. Потому Ивана простить не могу, что вся - в прошлом. А сейчас что? Хуже? Жизнь, конечно, здорово изменилась, не такая простая, как раньше. Зато интересная. И есть еще время на все: оглянуться вокруг, расправить плечи, ошибки свои исправить, влюбиться наконец. Тогда и трава для меня снова станет зеленой, а сахар сладким.