Мне ничего не оставалось делать, как уложить вещи Накшидиль. За последние годы ей выдали лишь несколько новых нарядов, а старые со временем износились. У нее еще осталось немного драгоценностей. Я осторожно завернул их в ткани, стараясь не повредить камни. Накшидиль наблюдала за мной, пока я любовно держал в руке нитку изумрудов.

— Тюльпан, они твои, — сказала она.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу, чтобы ты взял их. В Старом дворце они мне не понадобятся.

— Но ведь они стоят целое состояние.

— Это мой подарок. Ты много лет был так добр ко мне.

— Вы уже делали мне подарки, — возражал я, — жемчужину, пояс, кольцо с рубином.

— Ты мне дал больше, чем они стоят, — сказала она. — Ты даже представить не можешь, как много это для меня значит.

Я улыбнулся.

— А я благодарен вам за дружбу, — ответил я.

— Ах, — вздохнула она, — я поняла, что настоящая дружба в этом дворце встречается столь же редко, что и бабочка в декабре. Тюльпан, я знала, что могу тебе доверять, даже если я не желала слышать, что ты говорил. Теперь, перед отъездом, мне хочется, чтобы это осталось тебе в память обо мне.

Я прикусил губу, чтобы сдержать слезы. Никто мне никогда не делал таких подарков.

— Я уверен, что вы очень скоро вернетесь в Топкапу, — сказал я. — Эти изумруды будут ждать вас.

Накшидиль положила ладонь мне на руку.

— Древняя пословица верна: «Ты сохранишь то, что отдаешь». Я подарила тебе эти изумруды, но сохраню гораздо больше. Да, мы скоро увидимся, иншалла^[83].

Мы обнялись, и я почувствовал, как она дрожит. Но мы смогли увидеться раньше, чем я думал. На следующий день я получил известие, что меня тоже отсылают в Старый дворец.

18

Нам с Накшидиль приказали отправиться вместе во Дворец слез. Мы вошли в экипаж у Топкапы как раз в тот момент, когда процессия в честь новой валиде-султана появилась на территории дворца. Мне было больно видеть, как Айша, разодетая в атлас и увешанная драгоценностями, въезжает на императорской карете.

— Только подумай, эта женщина теперь стала валиде-султана! — воскликнула Накшидиль. — Даже страшно представить, что будет!

— А Нарцисс теперь главный чернокожий евнух, — простонал я, когда мимо нас прошел этот отвратительный, одетый в тюрбан и мантию кизляр агаси.

— Бедный Махмуд. Бедный Селим, — причитала Накшидиль. — Кто знает, что с ними станется? Я молюсь за них обоих. Да поможет Бог всем нам.

Мы выехали за ворота Топкапы, попрощались с мечетью Айя-София и с грохотом проехали по мостовой мимо Голубой мечети и базара. На площади, где Селим устраивал празднества в честь ритуала обрезания, Накшидиль вспомнила радостное для Махмуда время.

— Минуло уже тринадцать лет. С тех пор утекло так много воды, — произнесла она. — Кажется, что пролетела целая жизнь.

Прошел час, пока мы достигли третьего холма и Старого Дворца. Когда мы подъезжали к высоким стенам, мне вдруг стало жаль всего, что мы оставили позади, и тревожно за то, что нам предстоит испытать.

— Я всегда останусь вашим должником, — сказал я Накшидиль.

— Ах, Тюльпан, не преувеличивай. Это всего лишь ожерелье.

— Я говорю не про ожерелье. Если бы не вы, меня могли отправить в это место еще двадцать лет назад. Если бы вы не упросили главного чернокожего евнуха, чтобы он позволил мне остаться в Топкапе, я бы все это время жил в Старом дворце.

— Мне даже страшно подумать, как бы я провела эти годы без тебя, — сказала она.

По велению главной управительницы Старого дворца Накшидиль выделили небольшую комнатку, а я получил угол еще меньших размеров. Вместо ковров тонкой работы и диванов с подушками, к каким мы привыкли в Топкапе, здесь нас ждали голые стены, с которых слезала краска, деревянные полы, треснувшие от времени, и комковатые матрасы, покрывавшие сломанные диваны. Если стенам, полам и мебели требовался срочный ремонт, то угрюмым обитателям этого места не хватало любви. Девственницы с печальными ликами, которым так никогда и не удалось познать мужчину, жены и наложницы усопших султанов, увядшие темнокожие рабыни, озлобленные евнухи сновали по коридорам, точно призраки.