Как молитвенный коврик со временем выцветает, Хуррем и малыш выветрились из памяти, и Накшидиль снова приспособилась к однообразному распорядку гарема: вставая на рассвете, она молилась, завтракала и одевалась; иногда она читала маленькие томики, которые припрятала в боче, находившейся в шкафу, а после обеда вышивала; она больше не играла на скрипке, но с полудня до сумерек болтала со мной или Бесме, единственной оставшейся у нее рабыней. Время от времени Бесме предлагала погадать ей по руке или разложить карты, но Накшидиль отказывалась, твердя, что самое лучшее ей уже нагадали на Мартинике.

— Меня коснулась царская милость, как и предсказала гадалка, — говорила она, — и сейчас я знаю, как это трудно вынести.

* * *

Видно, новый век оказался для нас удачным. Прошел еще год, и дела наконец-то стали улучшаться. Снова объединившись с Англией, Оттоманская империя выдворила французов из Александрии. На востоке Бонапарт потерпел поражение, и в марте 1802 года Турция подписала в Амьене^[78] соглашение о заключении мира с Францией и восстановлении нашей власти в Египте.

Вскоре после этого французский консул, выпущенный из тюрьмы, вернулся в посольство. Французским торговцам разрешили активно вести торговлю, а Накшидиль перестала считаться врагом. Нет, ее сразу не пригласили в постель к султану, подобного удостаивались другие, если у султана появлялось свободное время. Но она хотя бы смогла наслаждаться книгами, музыкой и обществом других женщин.

Меня заставляли выполнять не только привычные обязанности, но и выступать в качестве переводчика, когда дипломаты прибывали с визитами. Каждую неделю кто-нибудь из них наносил визит во дворец. Однажды, идя на заседание Дивана, главный чернокожий евнух Билал-ага заметил, что никто никогда не утверждал, будто управлять империей легко. Как он объяснил, султану приходилось лавировать между Францией, Британией, Австрией и Россией, причем каждая из этих стран жаждала отхватить кусок Оттоманской империи. Недавно русскому царю удалось получить влияние над Молдавией, и только с помощью Алемдара, одного из лучших военачальников, нам удалось не дать им захватить нашу территорию.

— Словно фокуснику, жонглирующему шариками, Селиму приходится настраивать одну державу против другой, — говорил Билал-ага. — Всякий раз, когда одна из этих стран пытается выбить султана из седла, ему приходится обращаться к помощи ее врагов, чтобы смягчить удар.

И когда 18 мая 1804 года Бонапарт стал императором Франции, Селим посчитал, что лучше заручиться поддержкой Британии и России, и отказался признать того новым правителем. Это оказалось ошибкой. Год спустя французская армия разгромила русских у Аустерлица, и султан наглядно убедился, что прогадал. Бонапарт снова начал военные действия, и на этот раз султан признал, что лучше быть на его стороне, и в феврале 1806 года заявил о том, что признает его императором.

* * *

Вскоре после восстановления нашего союза с Францией от Розы пришло письмо.

Март 1806 года

Моя милая кузина,

Меня бесконечно радует то обстоятельство, что твой султан возобновил дружбу с Францией. Хотя должна сказать, что мои отношения с Бонапартом уже не те, что были прежде.

После нашего последнего обмена письмами произошло так много событий. Ты, конечно, знаешь о том, что я вышла замуж и в декабре 1804 года стала императрицей. Видишь, гадалка оказалась права!

Но тебе, той, с кем меня связывают кровные узы, могу признаться, что нелегко переносить мелкие заигрывания мужа с дамами при дворе. Богу известно, я делаю все, чтобы Бонапарт был счастлив. Тем не менее множатся слухи, будто он в скором времени потребует развода, и я готова смириться со всем, что произойдет. Несчастье следует по стопам счастья.

— Как мне это знакомо, — заключила Накшидиль, когда мы оба прочитали письмо.

— Взгляните на это с другой стороны, — сказал я. — Вы уже пережили много лет печали. Теперь наступает пора радоваться.

Но мои предсказания редко сбывались.

* * *

Селиму приходилось не только лавировать, между иностранными державами, но и внимательно следить за собственными владениями. Местная знать, подстрекаемая Россией, Британией или Францией, могла в любое время поднять восстание.