— Это было нетрудно, — честно призналась она. — Я не очень худая, а много слоев одежды позволили мне скрыть живот.
— И когда ты родила? — начала выяснять Накшидиль.
— Сегодня, рано утром.
— Кто-нибудь знает об этом? — спросил я.
— Вряд ли. Я изо всех сил старалась, чтобы все прошло тихо. Он… он заплакал раз или два до того, как я дала ему грудь.
— Если кто-то заметит ребенка, его задушат, — сказал я. — Тебе придется отказаться от него.
Девушка была так взволнована, что не слушала.
— Только представьте, дочь султана! — произнесла она.
— Он еще не султан и никогда не станет им, если это обнаружится, — сказала Накшидиль. — Махмуда за это могут убить. И тебя тоже.
Хуррем пыталась возразить, но Накшидиль не захотела ее выслушать. Она была права. Риск был слишком велик. Она дала мне знак пройти к ней в спальню. Накшидиль вся напряглась, она стояла опустив плечи и плотно прижав скрещенные руки к груди.
— Тюльпан, что нам делать? — простонала она. — Мы не можем оставить этого ребенка здесь.
— Я думаю, — ответил я, — и, похоже, уже нашел решение. Завтра сюда придет кира Эстер. Хуррем проведет ночь здесь и накормит ребенка, а потом я заверну ребенка в бочу. Дай бог, чтобы он не издал ни звука. Я передам новорожденную Эстер. Она пристроит ее в какую-нибудь семью.
— Ах, Тюльпан, ты всегда найдешь самый лучший выход, — сказала Накшидиль и поцеловала мне руку. — А что будет с этой девушкой? Если она кому-нибудь расскажет об этом, нам всем конец. О лучшем поводе устранить Махмуда Мустафа и мечтать не может. Он расскажет все имамам, а те вызовут палача.
— И вас ждет такая же судьба, поскольку Хуррем была вашей рабыней, — добавил я.
— Мы не должны допустить, чтобы эта девушка… — начала Накшидиль.
Я кивнул и поднял руку, прося ее не продолжать. Я знал, как следует поступить.
На следующее утро я проснулся рано, мне не терпелось поскорее завернуть ребенка и отнести его кире. Я вошел в комнату, где спала Хуррем. Девушка сжалась на полу и плакала.
— Скоро ты забудешь об этом, — сказал я и посмотрел вниз, но увидел лишь свернутое одеяло.
— Я дала ей грудь, я делала все, что могла, — рыдая, говорила Хуррем. — Ее больше нет, — жалобно сказала девушка. — Она умерла.
Я наклонился и развернул кашемировое покрывало. Девочка лежала неподвижно, ее крохотное тельце окаменело, дыхание остановилось. Она не прожила и ночи. У меня голова шла кругом от расстройства. На мгновение я всем сердцем посочувствовал рабыне, ведь она дала жизнь этому существу. А теперь, двадцать четыре часа спустя, ребенок умер. Однако должен признаться, что я почувствовал облегчение. Боги совершили свое дело.
— Моя малышка, моя малышка, — жалобно причитала Хуррем, качая на руках неподвижного ребенка. — Как же это могло случиться?
— Так часто бывает. Жизнь хрупка, — сказал я и пожал плечами. — Только сильные выживают. — Я поднял Хуррем с пола и встряхнул ее. — Не вздумай и слова промолвить об этом ребенке, — предупредил я. — Ты готова поклясться?
Она какое-то время стояла в нерешительности, затем кивнула.
— Клянусь, — прошептала она едва слышно. — Я клянусь. — Но ее слова звучали неубедительно.
Я подхватил мертвого ребенка на руки, снова завернул его в кашемировую бочу и отнес садовникам. Они также исполняли и обязанности дворцовых палачей, и им не придется ломать голову над тем, что делать с этим ребенком.
Позднее, вернувшись, я обнаружил, что Накшидиль сидит одна в своей комнате.
— Я слышала плач Хуррем, — сказала Накшидиль, — но подумала, что она горюет, потому что мы отдаем ее ребенка. Мне и в голову не пришло…
— Так будет лучше, — ответил я. — Где она сейчас?
— В другой комнате, — сказала она, указывая на небольшое пространство, где спала девушка. — Я понимаю, что Хуррем заслуживает наказания, но, может быть, она извлечет из этого хороший урок.
— На это уже не осталось времени, — ответил я, повернулся и ушел, зная, что скоро сюда явятся садовники.