Я раздумывал, что произойдет с нами, но оставил свои мысли при себе. Скоро мы все узнаем. На следующее утро прибыл тот же курьер.

— Вчера вечером перед началом празднеств, — сообщил он, — новый и славный султан издал указ.

— Что в нем говорится? — спросил я.

Курьер выпрямился во весь рост и произнес так, будто читал государственный декрет:

— Довожу до сведения всего народа Оттоманской империи, что Накшидиль — моя мать и она станет валиде-султана.

— Слава Господу, — сказала Накшидиль, поднося руку к устам. — Я не могу в это поверить. Тюльпан, скажи мне, что я вижу сон.

— Нет, нет, — успокоил ее курьер. — Это правда. Спустя два дня вы официально станете валиде-султана.

— Иншалла, — прошептал я.

— Да будет на то воля Божья, — повторила она.

Курьер встал и собрался уходить, однако, не дойдя до двери, повернулся и сказал:

— Да, чуть не забыл, вы должны готовиться к официальной процессии.

— Как это замечательно! Прошло чуть больше года с того дня, как нас отправили в Старый дворец. Мы каждый день мечтали вернуться в Топкапу, но никогда не думали, что наше возвращение будет таким.

Часть третья

19

Мы ждали лишь тихого стука в дверь, чтобы разбудить Накшидиль. Я стоял перед ней, весь сияя, ибо понимал, что это особенный день.

— Я лежу здесь уже много часов, переворачиваясь с боку на бок, — говорила она, проводя рукой по серебристым волосам. — Я пыталась вообразить, что занимаюсь обычными повседневными делами, но видела лишь позолоченные кареты, скользившие по дороге, словно лебеди по глади пруда.

Накшидиль постепенно вышла из полусонного состояния, вытянула руки и поправила многослойную ночную одежду. Над Стамбулом еще не взошло солнце, но даже при тусклом рассвете, пока она, словно ребенок, сидела на краю постели, я вспомнил далекое время, когда напуганный сердитый ребенок отказывался подчиняться правилам дворца. Теперь она стала повелительницей всех рабов и самой важной женщиной в империи.

* * *

Мы опустились на колени, будущая валиде и я, на истертый коврик и вознесли молитвы Аллаху. Когда мы закончили, Накшидиль не открыла глаз, и я увидел, что она подносит пальцы ко лбу, затем к груди, сначала к левой, затем к правой. Когда Накшидиль перекрестилась, я услышал, что она молится на другом языке, и впервые мне в голову пришла мысль, не притворялась ли она все это время мусульманкой.

Сам я никогда не принимал близко к сердцу слова, которые бормотал во время молитвы; эти слова не имели для меня никакого смысла. Кто этот Аллах, во имя которого кастрируют мальчиков, насилуют девочек, а десятки тысяч людей всех возрастов превращают в рабов? Что это за Бог, который пробуждает в человеке столько зла?

Но Аллах такой не один: христиане тоже поубивали немало людей; евреи заполонили свою Библию рассказами о войне. Ни африканцы, ни азиаты не создали Бога мира. Нет, религия дает мне не утешение, а убеждает, что те, кто молятся ревностнее всех, и представляют самую большую опасность.

Я взглянул на Накшидиль и думал, насколько она притворяется и чему действительно верит. Я помню историю Мехмеда Завоевателя^[85], заявившего о своей любви к жене-христианке и красовавшегося с ней перед всем двором. Затем он велел своим людям отрубить ей голову, потому что она неправоверная. Будут ли остальные считать Накшидиль неправоверной? Будет ли она всегда считать себя христианкой, хотя и давала мусульманские обеты? Я не осмеливался спросить ее об этом, опасаясь, как бы не навлечь на нее беду.

— Прошу тебя, Тюльпан, — взмолилась она, когда открыла глаза и заметила, что я уставился на нее. — Не говори никому, как я сейчас молилась. Я сделала все, чтобы стать мусульманкой, и буду дальше стараться. Но в глубине души я чувствую, что покинула Бога и дорого поплатилась за это.

— Может, это Он покинул вас?

— Я не могу допустить подобных мыслей. К тому же я верю, что Он дал мне еще один шанс.

— За кого вы молились? — спросил я. Мой вопрос был вызван не столько теологическим интересом, сколько любопытством.