— Я просила, чтобы Бог дал моему сыну мудрость и защитил нас от зла. Я молилась, чтобы мой сын стал тем султаном, который спасет империю, а я валиде, которая поможет вдохнуть в нее жизнь. Я просила, чтобы моего сына избавили от гнева янычар, соперничающих везиров, злобных улемов. Я молилась, чтобы этому городу не угрожали пожары, чтобы во дворце не осталось обиженных матерей, а мы все были избавлены от болезней. Я просила, чтобы тебе, Тюльпан, не завидовали, а все мои рабы были мне верны.

— Пусть так и будет, — заключил я.

* * *

Она не торопила события дня, а наслаждалась ими, смакуя за завтраком чай, будто пила теплый шоколад, как это было в ее молодости.

— Мне хочется на все взглянуть спокойно, — говорила она, проводя пальцем по краю чашки. — Я хочу видеть все, что встретится на моем пути, заметить, что на чашке отбит край, а в тарелке появилась трещина. За истекший год я старалась забыть об убогости этого места, ставшего мне тюрьмой и ознаменовавшего мою душевную кончину. Я не раз сталкивалась с ударами судьбы, но теперь она улыбнулась мне. Я желаю радоваться каждому мгновению, чтобы потом еще больше насладиться предстоящими событиями.

В банях она обратила внимание на мрамор, пожелтевший от времени и потрескавшийся оттого, что за ним не следили, на полотенца, совсем износившиеся от многолетнего использования. Да, это пришло в упадок, но зато кругом царило волнение, одалиски носились, как птенцы, учившиеся летать. Накшидиль внимательно наблюдала за тем, как рабыни покрывают ей руки и ноги слоем крема из мышьяка, обдают ее тело водой, трут люфами, пропитывают любимыми новыми ароматами корицы и ванили. Вздохнув, она почувствовала запах эфирных масел и позволила сильным приятным ароматам опьянить себя, словно необузданным духам, вселившимся в ее душу.

Обернувшись лишь в потертую льняную простыню, она встала на башмаки и вошла в комнату для одевания, где другие рабыни подвели ей глаза сурьмой, тушью свели брови вместе и накрасили кончики пальцев хной. Она следила за тем, как они расчесывают и заплетают ее длинные волосы.

— Здесь, а не там, — произносила Накшидиль не раз, когда они украшали ее косы драгоценными камнями, а затем покрыли голову тюрбаном с пестрым узором. На ее затылке возвышалось большое белое перо, над лбом ей прикрепили усыпанную драгоценностями эгретку^[86], с которой ниспадали каскады жемчуга. Рабыни прикрепляли ее три раза, и три раза Накшидиль велела им ее снять. Ее острый глаз заметил, что крупный прямоугольный рубин на ширину волоска сдвинулся с центра. Когда она наконец произнесла: «Сейчас как раз», ее головной убор напоминал яркую вспышку фейерверка в ночном небе.

Накануне из Топкапы привезли множество одежды и драгоценностей, и она перебирала шелка, проверяя, нет ли в них изъянов или складок. Накшидиль выбрала блестящий розовый атласный кафтан, вышитый золотом, чтобы надеть его поверх нижней рубашки зеленого цвета, и полосатую пурпурную юбку, чтобы прикрыть тонкие широкие панталоны. Когда все бриллиантовые пуговицы были аккуратно застегнуты, она завязала на бедрах широкий кашемировый пояс, усыпанный драгоценными камнями. Накшидиль тщательно выбирала себе драгоценности, изучая поверхность каждой, поднося их к свету, чтобы рассмотреть цвет, примеряя, дабы проверить, как подходит ей форма. Вскоре на ушах у нее висели бриллианты и рубины, шею и пальцы украшали сапфиры, изумруды и жемчуга, а на руках и лодыжках звенели браслеты. Она вся так и сверкала. Глядя на себя в зеркало, она засмеялась и призналась, что наконец-то не менее ослепительна, чем любая валиде-султана до нее. Накшидиль знала, что все увидят ее или вообразят, будто видели, когда она поедет из Дворца слез в Топкапе, ибо раз ее сына-султана намеренно держали подальше от всех, то она должна быть на виду у всей империи.