Я огляделась. Сразу возле входа была витрина с подсвечниками, свечами, ароматическими палочками и подставками для них. За ней — витрина с колодами Таро. Потом какие-то статуэтки, самоцветы, браслеты из камней и бусин и прочая бижутерия.

— Здравствуйте! Вам что-нибудь подсказать?

Я обернулась. За прилавком стояла женщина в красном платке, повязанном как-то странно — с узлом сбоку. Монисто на шее, серьги до плеч, цветастое свободное платье, накинутая на плечи шаль — ну точно цыганка! Только не поймёшь, молодая или старая: в очках, но лицо гладкое, а глаза… В эти глаза я будто провалилась…

— Так вам помочь?

Я моргнула и будто очнулась.

— Здравствуйте!

Зачем я вообще сюда пришла-то? Ах да, вспомнила!

— Мне бы Адель Афанасьевну.

Она вдруг прищурилась. Потом улыбнулась, глядя куда-то в угол.

— Митрофан! Выходи уже. Рассказывай, зачем де́вицу-красавицу ко мне привёл.

В углу материализовался кот.

— Ах, Аделюшка, ничего-то от тебя не скроешь! Даже без хрустального шара. Почудилось мне, что ты её признаешь.

Адель Афанасьевна смерила меня взглядом. Не враждебным, а скорее оценивающим.

— Тебе не почудилось. Своя. Ну пойдёмте. Посидим, поговорим, чайку попьём.

Она подошла к входной двери, заперла её и повесила табличку «Закрыто».

В задней комнатке света было ещё меньше, чем в сумрачном торговом зале: окон тут не было, а вместо лампочки горели три свечи в высоком подсвечнике на столе. Из полумрака выступал только этот самый стол — круглый, накрытый кружевной белой скатертью, — и возле него два венских стула с миленькими цветастыми подушечками.

Митрофан нырнул куда-то в сторону, вынес высокую табуретку и привычно на ней устроился. Адель Афанасьевна как-то очень ловко и незаметно поставила на стол блестящий самовар, пузатый чайничек и три чашки, а ещё целую кучу мисочек с пирожками, баранками, конфетами. И тарелку с сардельками, от которых шёл пар. Свободного места на столе не осталось — совсем. Слегка запахло дымком: неужели, самовар не электрический? Ничего себе раритет!

Митрофан без лишних слов и церемоний взял в лапы нож и вилку и принялся за сардельки. Поливая их кетчупом. Вот ведь гурман!

Адель Афанасьевна разлила чай в чашки и, заметив, что я замешкалась, кивнула на ближайший ко мне стул.

— Садись уж, а то в ногах правды нет!

Ноги у меня и впрямь подкашивались: то ли от усталости, то ли от нервов. Всё происходящее казалось чуточку нереальным: как будто спишь и видишь сон, и во сне понимаешь, что видишь сон.

Адель Афанасьевна вгляделась в меня и хмыкнула.

— Эй, Митрофан! До чего ты девушку довёл? У неё же голова кругом.

Кот на секунду оторвался от сарделек.

— А я что? Я всего лишь при исполнении. Был. А теперь у меня рабочий день закончился. А я ещё не обедал, хотя вообще-то ужинать давно пора. Собачья работа, даже поесть некогда!

— Тебе бы только есть да спать! — хмыкнула Адель Афанасьевна, но явно в шутку, а не в упрёк. Похоже, эти двое давно и хорошо знакомы. Она повернулась ко мне: — Да ты угощайся! Тоже ведь целый день не ела толком. Зовут-то тебя как?

Из миски выпрыгнул пирожок и упал на мою тарелку, хотя Адель Афанасьевна и пальцем его не трогала. И даже не смотрела в ту сторону.

— Спасибо… — тихо ответила я, почему-то чувствуя себя школьницей, которую вызвала к доске строгая учительница. — Наташа меня зовут.

Адель Афанасьевна кивнула.

— Ну вот и познакомились. Да ты ешь, не стесняйся!

Она уселась на стул напротив меня и развернула конфету. В комнате воцарилась тишина, в которой отчётливо слышалось довольное урчание Митрофана. Наконец он очистил тарелку, положил на неё нож и вилку крест-накрест и устроился на широком табурете, как обычный кот — подобрав под себя все лапы.

Я вяло жевала пирожок с капустой и думала, что, сон какой-то дурацкий, хорошо бы от него проснуться. Хоть бы уже будильник зазвенел, что ли…

Адель Афанасьевна поставила чашку, и та слегка звякнула об блюдце.

— Ну что, Наташа, рассказывай. Зачем пришла?

Я покосилась на кота, который прикрыл глаза и дремал, как у себя дома. Впрочем, откуда мне знать, может, он и правда здесь живёт?