Она не знала, что задумал её Глеб. Но она знала одно: впервые за долгое время в его голосе появилось что-то, кроме лени и цинизма. Что-то живое. Настоящее.

И это давало надежду.

Глава 7

Дни до пересдачи тянулись как резиновые. Глеб впервые в жизни ощутил, что такое время, которое нечем заполнить. Раньше его дни были расписаны с точностью до минуты: встречи, вечеринки, спортзал, смена девушек, смена машин, смена настроений. Теперь, когда отец заблокировал карту, а кредитки превратились в бесполезные куски пластика, время застыло.

Он сидел в своей съёмной квартире — которую, кстати, отец тоже обещал перестать оплачивать в конце месяца, — и тупо смотрел в конспекты, которые скачал с университетского портала. Слова расплывались, термины не желали укладываться в голове, а мысли то и дело сворачивали не туда.

На Еву. На её голос, когда она кричала в коридоре: «Я ненавижу тебя, Смирнов!». На её глаза, когда она ударила Валеру. На её фигуру в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной узлом на груди.

— Концентрируйся, — сказал он себе вслух и снова уставился в конспект.

В конспекте было написано про договорное право. Глеб прочитал один абзац три раза и понял, что не запомнил ни слова.

— Чёрт.

Он захлопнул ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца — холодное, непроницаемое, с желваками, которые ходили ходуном, когда он говорил о «бездаре, который не способен даже университет закончить».

— Ладно, — сказал Глеб, открывая ноутбук. — Ещё раз.

И он читал. Читал до тех пор, пока слова не начали складываться в предложения, а предложения — в смысл.

•••

В это же время в конном клубе Ева таскала (хотя больше возила по земле) мешки с комбикормом. Это была её терапия. Когда тело работает на пределе, голова отключается. Никаких мыслей о несданном экзамене, о пожаре, о Глебе Смирнове, который смотрел на неё в том особняке так, будто видел впервые.

— Молния, иди сюда, — позвала она, открывая мешок. Тяжеловоз, услышав шуршание, оживился, подошёл и ткнулся мордой в её плечо. — Держи, обжора.

Молния взял яблоко, хрустнул, и его тёплое дыхание обдало Евину щеку. Она прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.

— Что же мне делать, а? — прошептала она. — Экзамен этот, деньги, дедушка... Этот Смирнов ещё со своим пожаром...

Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух.

— И то верно, — вздохнула Ева. — Ничего. Справлюсь.

Она перекидала мешки, проверила копыта, расчесала гриву, провела небольшую тренировку для лошадей, и только когда солнце начало клониться к закату, пошла в дом. Сначала в душ, затем — переодеваться и ехать в пекарню.

Нина Васильевна встретила её с привычной улыбкой.

— Ева, милая, Денис в прошлый раз так помог! Всю бухгалтерию разобрал, даже я не ожидала.

— Денис? — удивилась Ева. — Правда?

— Правда-правда. Сказал, что ты его попросила, а для тебя он всё сделает.

Ева почувствовала, как щёки заливает краска.

— Нина Васильевна, ну зачем вы...

— А что такого? — бабушка хитро прищурилась. — Парень хороший. Работящий. А главное — на тебя смотрит как на икону.

— Нина Васильевна! — Ева уже не знала, куда деваться от смущения, — Он и на вас так смотрит. Может быть, он и в вас влюблён? — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Ладно-ладно, молчу. В конце концов, сердцу не прикажешь. — Бабушка вздохнула. — Ты иди, работай. Сегодня много заказов.

Ева надела фартук, завязала волосы в хвост и вышла в зал. Запах ванили и корицы, звон посуды, лёгкая суета — здесь всё было привычным, понятным, предсказуемым. Здесь не было места Глебу Смирнову, его насмешливым глазам и странным взглядам, от которых у неё каждый раз перехватывало дыхание.

Она работала до закрытия, а потом сидела в подсобке, листая конспекты и повторяя билеты. Денис заглянул два раза — принёс чай, потом печенье, — но она только кивнула, не поднимая головы.

— Ты молодец, — сказал он на прощание. — Сдашь.

— Спасибо, — ответила она, не глядя.

И продолжала учить.