— Ну вроде лекарства, — пожала плечами Ева. — Только его одного мало. Эррин сказала, что все женщины, обладающие её даром, в некотором смысле сёстры. А значит, я ей тоже не чужая. И если у меня больше нет моей… мамы, то она будет любить меня за неё.

— С чего бы такая доброта? — я прям бесился уже от того, как резко стало много в нашей с Евой жизни этой вот врачихи, которая задуривает ей голову своими нереальными россказнями.

— Их очень мало, Эмир, а таких как я всё больше из-за безразличия семей… Мне кажется, я тоже чувствую к ней привязанность…

Мне вот не хотелось, чтобы Ева была к ней привязана. Но не запрещать же ей… Тем более я всё не мог избавиться от ощущения, что она сейчас стала пахнуть слаще, вкуснее. У меня разве что слюна не капала. А уж как хотелось её поцелуев и остального… Едва держался.

— А… я могу любить тебя? Этого хватит? — было странно предположить, что чтобы жить Еве нужна всего лишь любовь. Всего лишь… А ведь именно чувств от меня она так и не дождалась в наш прошлый раз.

— Эррин не верит…

— А ты?

Ева покраснела и отвела взгляд:

— А я в тебя всегда верю, Эмир.

— А она не сказала, как именно… надо любить? Что конкретно делать?

Ева помотала головой.

— А что она делала?

— Как мама, обнимала, гладила и пела колыбельную.

— Думаешь, мне нужно научиться петь?

Я спрашивал всерьёз.

— Нет, не думаю, Эмир. Ты можешь делать что-то другое.

— А тебе уже можно что-то другое?

— Что? — снова заалели её щёчки, а я почуял слабый запах возбуждения

— Ну что-то, что докажет тебе, что я тебя… люблю… — первый раз наверное не проорал это.

— Мы решим это завтра, когда я расскажу тебе…

— Давай сегодня, Ева!

— Нет, Эмир. Завтра, — устроила она снова голову на моем плече, а потом всю дорогу в машине сидела тихо-тихо и задумчиво смотрела в окно. Вот только я не отступил от своих намерений.

После сеанса с этой розовоглазой, Ева выглядела почти здоровой. Дома даже сама вызвалась готовить. Я ей помогал. И пусть она уставала быстро, но вполне стояла сама, ходила медленно и не теряла сознание.

Я никогда не слышал про то, что в мире кроме обычных оборотней есть ещё какие-то вроде неё, для которых важны эмоции. Выходит, когда она осталась совсем одна, ей становилось всё хуже. Потом ещё волчицу потеряла. Хотя я был почти уверен, что смогу её вернуть. И теперь готов был дать ей столько чувств, сколько ей нужно, ещё и с процентами. За то время, пока она окружала меня заботой, медленно умирая сама от моего безразличия. Во мне просто бурлили эмоции, требуя выхода. А от её смущённых взглядов становились только сильнее.

И тогда я решил, что мне всё равно, что такое страшное скажет она мне завтра. Чем она так сильно боится меня разозлить или расстроить. К тому же я лечить её собираюсь, а не просто схожу с ума от её близости из-за долгой разлуки… Это же уважительная причина!

Потому после ужина отнёс Еву в комнату и уложил на постель. Она попыталась убедить меня, что совсем скоро я передумаю и даже попыталась признаться мне прямо сейчас в своих страшных секретах, но я уже ей не дал. Сама виновата. Ведь она так соблазнительно пахла… Я просто терял голову…

Аккуратно провёл ладонью по её розовой щеке, по шее, плечу, потом ниже — к талии, отмечая про себя, что ранки на коже тоже почти все зажили, остановился на бедре. Ева просто лежала, но так смотрела на меня, что… мне становилось тепло, уютно. Её взгляд был наполнен ласковой нежностью, каким-то почти детским восхищением и… любовью. Взрослой. Осознанной. Без всяких розовых очков.

Ева не была влюблена в меня на самом деле. Она меня любила. Я это сейчас видел. И даже не считал, что не достоин (хотя наверняка так оно и есть), потому что её чувства были такими уверенными, что я не смел даже подумать, что они не обоснованны.