— Зачем ты это сделала? — голос его звучит тихо, и Мануэла понимает — отец сердится. Она опускает глаза, но уголки губ всё равно подрагивают, будто девочка едва сдерживает смех.

— Я хотела показать… Какая ящерица быстрая… Я не думала, что она убежит.

— Ты же знаешь — папа не любит беспорядок. — Роза смотрит на сестру с упрёком.

— Но она же не сломала ничего. — Мануэла, недоумевая, пожимает плечами.

Тишина становится неловкой. Маркиз хмурится, и я вижу, как он подбирает слова, чтобы не быть слишком строгим, но и не оставить проступок без внимания.

— Это не беспорядок, — говорит он наконец. — а неуважение к правилам в доме. Ты должна понимать последствия.

Мануэла опускает голову, и на секунду в ней исчезает озорство — остаётся только маленькая девочка, которой стыдно.

— Простите, папа, — бормочет она.

И тогда я делаю шаг вперёд. Я не хочу спорить с маркизом, но вижу, как дрожат у Мануэлы пальцы, и понимаю: наказание сейчас не научит её, а только заставит бояться.

— Дон Густаво, — тихо говорю я. — Думаю, достаточно будет, если Мануэла поможет садовнику сегодня после обеда — пусть узнает, откуда берутся эти ящерицы, где живут. Тогда она поймёт, что с ними нельзя обращаться как с игрушками.

Все смотрят на меня: маркиз — с лёгким удивлением, Роза — с интересом, Мануэла — исподлобья, будто не верит, что кто-то за неё вступился.

— Вы предлагаете не наказание, а урок, — произносит маркиз, чуть склоняя голову.

— Да. Иногда понимание работает лучше, чем запрет.

Дон Густаво пристально смотрит на меня, будто взвешивает мои слова.

— Хорошо. Донья Клариса — ваша новая гувернантка и ей лучше известно, как воспитывать маленьких девочек. Мануэла, ты пойдёшь с садовником, и он расскажет тебе о ящерицах. И больше никаких рептилий в доме.

— Да, папа, — тихо отвечает Мануэла, но в её глазах уже снова мелькает огонёк.

— И ты скажешь спасибо сеньоре Кларисе за то, что она заступилась за тебя.

Девочка поднимает взгляд, чуть хмурится, будто это самое трудное задание, но всё же выдавливает:

— Спасибо, сеньора.

— Пожалуйста, — улыбаюсь я. — Но если хочешь, зови меня просто Клариса. Если, конечно, твой отец не возражает.

Маркиз кивает:

— Пусть будет так.

Роза вдруг улыбается — незаметно, но искренне.

— А можно я тоже пойду с ними? Я хочу послушать про ящериц.

Мануэла тут же оживляется:

— Тогда мы сможем найти ещё одну и посмотреть, кто быстрее!

— Никаких новых животных! — Строго говорит маркиз, но в его голосе уже нет прежней жёсткости. — Только смотреть.

Так, я впервые зарабатываю не просто милость, а интерес. Не маркиза — пока что нет, — а этих двух девочек, которые смотрят на меня теперь, как на кого-то, кто понимает их мир.

* * *

Проходит год…

Целых двенадцать месяцев я привыкаю дышать этим воздухом, а Лео учится говорить первые слова на смеси испанского и чего-то своего, трогательно-детского. Год, в котором я не перестаю надеяться.

Каждое утро я выхожу на веранду и смотрю в сторону моря, будто оттуда на рассвете, окружённый туманом и волнами, появится знакомый силуэт. Каждый вечер я записываю в дневник всё, что помню о Карлосе: его смех, как он держал мою руку, обещание всегда быть рядом.

Порой мне кажется, что я схожу с ума, и чем дольше я здесь, тем сильнее этот остров пытается стереть моё прошлое.

Однажды вечером, когда закат окрашивает небо в лиловый и золотой, маркиз находит меня на веранде. Он не садится, просто стоит рядом, опираясь на перила, и смотрит в сторону горизонта, как я.

— Вы всё ещё ждёте его, — говорит он тихо, без упрёка.

Я думала, никто этого не замечает, поэтому вздрагиваю от его слов.

— Да, — отвечаю честно. — Я не могу перестать.

— Любовь — тяжёлая ноша, сеньора Клариса. Особенно когда она не даёт двигаться вперёд.

— Я не хочу забывать.

— Я говорю не об этом. Вам нужно научиться жить дальше. Ради Лео. Придёт день, и вы смиритесь с тем фактом, что Карлос мёртв.

Эти слова ударяют, как пощёчина. Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Он не мёртв, — шепчу я, но голос дрожит. — Я бы почувствовала.

— Возможно. Или же, вы просто цепляетесь за надежду, потому что боитесь поверить в худшее.

Я смотрю на дона Густаво, и в глазах у меня, наверное, столько боли, что он отводит взгляд.