Я помахала ему рукой. Жаль, что придется его обмануть. В чем-то мне были понятны стремления этого человека. Он думал, воспитав внука на свой манер, исправить старые ошибки? Значит, он слишком буквально понял песню «Не надо прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас…». Очередная попытка прогнут мир под себя, любимого, Роберту Ханьяну не удастся… И хватит на этом! Не хочу ни осуждать, ни обсуждать. Я не судья. И не мстительница, хотя он именно за таковую меня и принял.

— У меня, кроме этого мальчика, никого нет!

Верю! Очень даже правдоподобно, что у такого человека, как Роберт, к старости не осталось ни одного близкого человека, кроме запуганного несчастного ребенка.

Время на размышления кончилось, пора было на что-то решаться. Не знаю, что для кого будет лучше и с кем. Если качать думать — голова треснет. В конце концов, я не чужую жизнь устраиваю, а исправляю собственную.

«Ха! Уже раз исправила! Сидела бы лучше со своим длинным языком и помалкивала в тряпочку!» — зудел внутри язвительный голос змеюки, я если бы я дольше думала, вполне возможно, что чаша весов и смогла бы поколебаться в пользу Роберта… Но в палату влетели (не преувеличиваю, влетели или, лучше сказать, ворвались!)Митя Ханьян и моя непутевая кузина.

Даша с порога уставилась на меня немигающими пятаками. В ней боролись сложные чувства: с одной стороны, ей хотелось стащить меня за волосы с кровати и пинать ногами, с другой…

А может, в кузине присутствовали и третья сторона, и четвертая?… Человек она многогранный, впоследствии мне пришлось в этом убедиться.

— Садитесь, — сказала я. — А то упадете. И не перебивайте? А то никогда не закончу. И слушайте…

День сто пятидесятый после пожара

Вот и все! Остальное можно вынести за скобки. Но с тех пор как я обрела свой голос, меня неудержимо тянет поболтать, а моей единственной собеседницей за все эти долгие летние месяцы была Даша.

Подруг из нас не получилось. Три месяца — слишком короткий срок, чтобы подружиться бывшим врагам. Но, провожая меня на Белорусский вокзал, к поезду Москва-Берлин кузина произнесла слова, от которых я бы расплакалась, если бы во время пластики лица мне не повредили слезные каналы:

— Ты самый близкий мне человек после Димочки и Мити! Ты мне больше, чем сестра.

— Да ладно, — я растроганно хлюпнула носом. Плакать нельзя, ресницы отклеятся.

Митя и Рубен, которою после возвращения из Англии домашние снова звали Димочкой, караулили у вагона гору моих чемоданов. Когда я зашла в вагон и выглянула в открытое по случаю августовской жары окошко, Митя, ребенок и Даша стояли на платформе, сцепившись руками, как Вицин, Моргунов и Никулин. Счастливые молодожены махали мне на прощание. Димочка тоже хотел помахать, но у него не оказалось третьей. свободной руки, и тогда он принялся мотать головой, как молодой бычок.

Итак, я уезжала из этого города. Уезжала далеко и навсегда. И меня не мучила дорожная ностальгия. Уезжала я с легким сердцем и с таким же легким кошельком, в полную неизвестность. После множества операций мне не рекомендовалось летать самолетом, потому пришлось довольствоваться поездом. Берлин не был конечным пунктом моего назначения. В Германии я хотела повидаться с бабушкой Гедройц, которую давно не видела. Я не опасалась травмировать старушку своим внешним видом. Братья сказали, что бабушка Гедройц давно перестала их узнавать и принимает близнецов за своих давно умерших братьев, Людвига и Франса, с чем мальчишки не спорят.

Из Германии я думала переехать в Англию и там ждать, когда братья окончат школу и определяться с дальнейшей учебой. Чем я буду заниматься в Англии, не хотелось задумывать наперед.

Достижением отечественной косметической хирургии было то, что при встрече лоб в лоб от меня не шарахались незнакомые люди. Но каждый раз, когда я ловила на себе слишком пристальные взгляды, мне становилось неуютно.

Вот и сейчас: стоило мне появиться в купе, как мой попутчик — приличный пожилой господин — поерзал, поерзал на своем месте, схватил кейс и вышел в коридор. Я не удержалась и посмотрела на себя в зеркальце пудреницы. Ничего страшного я там не увидела, но за полгода ежедневных встреч даже горбун из Нотр-Дама покажется симпатягой.