Ну вот, пожалуйста, и первое знакомое лицо! Выворачивая шею на сто восемьдесят градусов, гадая — она это или не она? — шел с детьми к фуникулеру один тип из отдела Бориса, она помнила его еще по Парижу. Тип так засмотрелся в их сторону, что едва не угодил под фуникулер… Дети вовремя развернули папу лицом вперед.

— Герман, уйди! — умоляюще зашептала она. — Меня увидят знакомые…

— Плевать я на них хотел! И не делай со мной эту наглую морду. я отлично знаю, какая ты на самом деле. У нас больше общего, чем тебе кажется! Едем сейчас за твоими вещами. Собирайся и переезжай ко мне! Так больше продолжаться не может.

Герман встряхнул ее с силой, словно хотел вытрясти из нее душу. И как всегда, от страха и отчаяния, Зоя рассмеялась, тряхнула головой.

— Убери грабли, на мне яблоки не растут!

Герман опустил руки. Сказал;

— Вот такую тебя люблю. Хочешь, уедем? Навсегда, хоть в Акапулько. Что тебя здесь держит? Плюнь на них, мы нужны друг другу. Ну?

— Не нукай, не запряг!

Он схватил ее за плечи:

— Что тебя останавливает? Долли? К черту ее, ты сама ее ненавидишь. Твой сивый мерин Ардатов? Он не настолько уж богаче меня. Да в любом случае, тебе стоит только захотеть, и он…

Зою обожгла страшная догадка, она вцепилась в Германа:

— Оставь Бориса в покое, слышишь? Мне не нужны его деньги. Неужели не понимаешь, что между нами стоит? Нет? Не понимаешь? Ну как же, — хохотнула она, — ведь мы с тобой так похожи!

Гермам коротко бросил:

— Киндер?

— Да, да, да!

— Ты серьезно?

— Серьезно! Не знаю, как ты можешь есть, пить и спать с матерью ребенка, которого мы убили!..

— Цыц! Тихо…

Он зажал рот Зои рукой, потащил ее по ступенькам веранды за угол, на парковку, к своей машине.

Втолкнул ее в машину, захлопнул дверку, сам сел за руль. Когда отъехали подальше, остановился в лесу, не глуша мотор.

Зою как прорвало:

— Ребенок, Гера, ребенок! Я столько лет старалась все забыть, чуть с ума не сошла и сошла бы, если бы не заставила себя думать, что с ребенком все в порядке, что ты вернул его Даше… А он умер, умер, умер, и я не могу спокойно с этим жить! Пойми, я не такая, какой ты меня представляешь! Видишь, я сейчас не лгу, не кривляюсь, не играю… Я не виню тебя в его смерти, я себя виню, если бы не мой змеиный язык тогда, — все было бы по-другому! Но когда я тебя вижу… Прости, Гера, ко у меня перед глазами встает умерший ребенок. Мы не сможем жить вместе, мы друг друга возненавидим. Не живут сообщники под одной крышей, в одной постели, потому что знают, что сделали! И мы не сможем жить…

Он слушал ее, не перебивая. Зоя говорила долго. Говорила, пока запас слов не иссяк. В машине повисла тягостная тишина.

Герман молча смотрел перед собой. Вид у него был очень серьезный. Таким Зоя еще никогда его не видела.

— Хочешь знать, как я мог есть, пить и спать с его матерью? — повторил Герман ее собственные слова и усмехнулся без улыбки, одними губами, глядя себе под ноги. — Я знал, что ребенок жив-адоров.

Зоя не проронила ни звука. Она не могла до конца осознать, что именно только что услышала.

— Ребенок жив, — повторял Герман и впервые посмотрел ей в глаза.

Зоя молчала, сцепив руки на животе, куда провалилось, упало сердце.

— Я говорил, что знаю, кто убил твою сестру…

— При чем тут Зоя?

Все эти годы, вспоминая смерть сестры, она надеялась (глупая страусиха!), что убийство Зои не связано с похищением ребенка. Роковая случайность, Страшное стечение обстоятельств. Сестру ограбили, зная, что она копит на дорогу. Ведь денег она в комнате так и не нашла…

Но…

— Именно, при всем! — воскликнул Герман. — Хочешь знать правду? Хорошо, я расскажу тебе правду…

Зоя

…Он не успел понять, как это произошло. Раздался выстрел, девушка с каштановым каре взмахнула руками, как подстреленная птица, и рухнула лицом вниз.

Герман не собирался стрелять, тем более — убивать. «Плохо! Плохо вышло!» — мысленно повторял он, безвольно опустив руки, не в силах отвести взгляд от лица умирающей. Под ее левой лопаткой на халате расплывалось черное пятно. Ковровая дорожка набухла, пропитывалась кровью. Девушка умирала у него на глазах. Лицо ее покрывалось восковой желтизной, глаза стекленели, губы пытались что-то произнести.

Стук в дверь повторился, мужской голос из коридора крикнул:

— Зоя, ты дома?