— И тебе, — отвечает он, кивает коротко и уходит, его шаги глохнут в длинном коридоре.

Я остаюсь одна. В груди щемит — не от любви, а от тоски по тому, что было, по той Мире, которая верила, что мы навсегда, что он мой, а я его. Я разведённая женщина, под сорок, с тремя детьми, и эта мысль давит.

Квартиру продаю через неделю, та семья въезжает почти сразу, их дети уже носятся по комнатам, топают по полу, где Дима учился ходить, трогают стены, где Маша рисовала фломастерами свои первые «шедевры».

Грузчики выносят наш старый диван и я стою у окна, смотрю, как они грузят его в фургон, и чувствую, как тоска сжимает горло.

Это был наш дом — здесь я готовила борщ, пока Сергей смотрел футбол, здесь мы ссорились до хрипоты, отсюда он ушёл, хлопнув дверью, оставив меня с пустым холодильником и детьми, которые нуждались в нем…

Деньги делим, как договорились. Серёжа покупает себе комнату в коммуналке где-то на окраине.

— Мне хватит, Мира. Лишь бы крыша над головой была. Там кровать, стол, плита — жить можно.

Я нахожу двушку недалеко от школы — небольшую, но светлую, с балконом, где можно поставить горшок с цветами, и окнами на парк, где листья уже желтеют. Это наша с детьми собственность, впервые что-то только моё, не «наше», и я, подписывая бумаги у нотариуса, чувствую странное облегчение, как будто сбрасываю старую кожу, но под ней всё ещё ноет — тоска по той жизни, где я была женой, где был он, где мы были семьёй, а не двумя чужими людьми с общей историей.

Переезд проходит суматошно. Все заставлено коробками с вещами. Так странно, вся наша жизнь уместилась в них…

Сергей помогает, как обещал: приезжает с утра, таскает коробки, потея и кряхтя, чинит шатающийся шкаф, который мы купили с рук за полцены — дверца скрипит, но он затягивает болты, бормоча: «Держаться будет». Он пылесосит ковёр, пока я вытираю пыль, даже прикручивает новый кран в ванной, когда старый начинает течь — вода капает на пол, и он ругается себе под нос: «Дрянь какая-то, а не кран».

Он молчит больше, чем говорит, но я вижу, как он старается — не для меня, а для детей, для этого чувства, что он ещё нужен. Мы пересекаемся на кухне, пока я разбираю тарелки и он вдруг спрашивает, вытирая руки о джинсы:

— Ну теперь, тут вроде всё нормально. Но ты если что сломается, звони, я приеду, починю.

— Спасибо, — отвечаю я, глядя на него. — Пока вроде всё работает. Но если что — позову.

— Хорошо, — кивает он, и уходит к детям, чтобы помочь Диме собрать его стол — я слышу, как они спорят, куда ставить лампу.

Я смотрю ему вслед, на его спину, и понимаю, что моя прошлая жизнь теперь за чертой. Точка поставлена, и я дышу глубже, чем раньше, но тоска всё равно живёт во мне, как старый сосед, которого не выгнать.

Столько лет прожить вместе — это не просто брак, это привычка вставать вдвоём, варить кофе на двоих, спорить из-за мелочей, радоваться первому снегу вместе. Теперь я одна, и эта мысль щемит каждый раз, когда я вижу его, или чувствую запах его парфюма, который я же ему и дарила. Но я знаю: назад нельзя, и эта новая двушка — мой шанс начать заново, даже если сердце ещё цепляется за то, что умерло.

Дети осваиваются быстро — Дима вешает постер с футболистами над кроватью, приклеивая его скотчем так криво, что я молча поправляю, пока он не видит. Соня привыкает к новой квартире, таскает своих кукол из комнаты в комнату.

Маша красит стену над своим диваном в голубой, ворча, что запах краски «выедает мозг». Но она же через пару дней приходит ко мне с горящими глазами, плюхается на стул на кухне, хватает мою кружку с остывшим чаем и говорит, глядя поверх края:

— Мам, давай съездим на пикник? На речку, всей семьёй. Ну, с Яной и её папой тоже. Будет круто, представляешь — шашлыки, природа, мы с Яной палатку поставим. Плиз!

Я смотрю на неё, на её растрёпанный хвост, выбившиеся пряди и качаю головой. Долгий брак — это не просто цифра, это утрамбованные в меня привычки: варить ужин на четверых, стирать его рубашки, планировать выходные с ним, даже если они заканчивались ссорами и его хлопком дверью.