Он встаёт медленно, как будто тело не слушается. Стул скрипит по полу. Сергей смотрит на меня — всего секунду, но достаточно, чтобы я увидела: он понял. Там, в этом взгляде, уже нет надежды, только усталость и что-то вроде стыда. Он сжимает губы, будто собирался что-то сказать, но передумал. Кивает коротко, будто признаёт: да, всё, правда, закончено.

Берёт ключи со стола и уходит в гостиную — туда, где его вещи, его временный угол, остатки жизни, которую он сам загнал в тупик. Через минуту слышу, как он бросает что-то — может, куртку. Не со злости, скорее просто от бессилия. И в этой тишине понимаю: это конец. Не только для нас, как пары, но и для той версии меня, которая всё время боялась — остаться одна, не справиться, ошибиться.

Теперь я знаю: справлюсь. Не потому что легко, а потому что больше не могу иначе.

Глава 35

Глава 35

Утро приходит тихо, как всегда — серый свет пробивается через шторы, за окном гудят машины, вывозят мусор, и я просыпаюсь от звука воды в ванной. Сергей уже встал, я слышу, как он включил кран в ванной.

Я лежу, глядя в потолок, в груди тоскливо, как будто я потеряла что-то важное, но вместе с этим — лёгкость, как после долгой болезни, когда жар спадает. Встаю, натягиваю халат и иду на кухню варить кофе — не для него, для себя.

Сергей появляется через полчаса, когда я уже сижу с кружкой, грея руки. В руках у него сумка — та самая, с которой он уходил к Марине и вернулся сюда. На нём джинсы, куртка, лицо усталое, под глазами тени, как у меня. Сергей ставит сумку у порога, смотрит на меня, и я вижу, как он мнётся, как будто не знает, с чего начать.

— Мира, — говорит он наконец, голос хриплый, как после бессонной ночи, — я собрал вещи. Не хочу тебя напрягать своим присутствием больше. Поживу у мамы, пока она тут, а там, может, нас разведут скоро, и мы разберёмся с имуществом. Не хочу, чтобы ты каждый день на меня натыкалась.

Я киваю, чувствуя, как его слова ложатся на сердце — не тяжёлым камнем, а чем-то мягким, но всё равно давящим. Он уходит, и это правильно, но внутри всё равно щемит — не от любви, а от привычки, от того, что этот дом столько лет был нашим, а теперь он пустеет.

Я ставлю кружку на стол, пальцы дрожат, и говорю, стараясь держать голос ровным:

— Хорошо, Серёж. Давай выставим квартиру на продажу? Если найдётся покупатель до суда, можем заключить мировое соглашение, разделить всё пополам. Так будет проще.

Он смотрит на меня, чуть прищуривается, как будто обдумывает, потом кивает, теребя ремешок сумки.

— Я не против, — отвечает он, и голос его звучит глухо. — Надо только у юристов уточнить, как это правильно оформить, чтобы без косяков. Я позвоню своему знакомому, он в этом шарит, узнаю, что к чему. Ты тоже спроси, если хочешь.

— Спрошу, — говорю я, и в голове уже крутятся мысли: риелтор, документы, бесконечные звонки. Но это лучше, чем тянуть эту неопределённость дальше. — И ещё… с детьми. Ты говорил, что хочешь быть с ними. Давай так: я составлю график — школа, кружки, Сонины реабилитации, — а ты выберешь время, когда сможешь их забирать, помогать. Чтобы всё чётко было.

Он кивает, чуть расслабляется, как будто эта конкретика даёт ему точку опоры. Достаёт телефон из кармана, тыкает в экран пальцем и говорит:

— Да, составь, пожалуйста. Скинь мне в мессенджер, я посмотрю. Диму на футбол могу водить, с Машей погулять, если она не против. Соню… ну, к врачам, если надо, тоже готов. Я хочу помогать, Мира, правда. Не только деньгами, а вот так, чтобы они меня видели.

— Хорошо, — отвечаю я, и голос мой звучит тише, чем я хочу, потому что внутри всё колотится — от облегчения, что он не спорит, и от тоски, что он уходит, что наша любовь, наш брак, закончены. — Я сегодня займусь этим, пришлю.

Он кивает, берёт сумку, перекидывает её через плечо, и я вижу, как он задерживается у порога, как будто хочет что-то сказать, но не решается. Потом всё-таки поворачивается ко мне.

— Спасибо, Мира, — говорит он тихо, почти шепотом. — За всё. Ты была прекрасной женой и матерью. А я… я постараюсь не подвести вас. И тебя больше не трогать.