— Хорошо, — отвечаю коротко, и голос звучит глухо, как из-под воды.

Они уходят, дверь хлопает, звук эхом отскакивает от стен, и дом снова тонет в тишине, нарушаемой только гудением холодильника и тяжелым вздохом Маши. Она поднимается со стула, тянется, как кошка, и бурчит, проходя мимо:

— Спокойной ночи, мам. Не сиди долго, а то опять утром как зомби будешь.

— Спокойной, Маша, — говорю я, и она кивает, уходя в свою комнату.

Соня уже спит, её маленькое лицо уткнулось в подушку, одеяло с мишками сбилось в комок у ног, и я поправляю его, задерживаясь у кроватки, чтобы услышать её дыхание — ровное, как метроном, успокаивающее. Дима в своей комнате, дверь закрыта, свет выключен, и я знаю, что он свернулся под одеялом.

Я возвращаюсь на кухню, ставлю чайник. Чай горячий, мята обжигает язык, и я сижу за столом, глядя в одну точку. В голове — карусель мыслей, которые я гоняю уже не первый день, с тех пор как Сергей вернулся и поселился в гостиной на диване, потому что ему негде жить до развода и раздела квартиры.

Я говорила ему тогда, в первый же вечер, когда он переступил порог с сумкой в руках, что то, что я пошла на подобный уступок — ещё не значит, что я прощаю его. Говорила, чтобы он даже не ждал этого. Он кивнул, молча разложил свои вещи на полке, и с тех пор мы живём как соседи — он спит в двух метрах от нашей спальни, я вижу его утром за кофе, слышу, как он кашляет по ночам, и каждый раз внутри всё сжимается от смеси злости, жалости и страха.

Я металась всё это время: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг ради детей надо попробовать? Вдруг я слишком гордая, слишком слабая, слишком упрямая?

Но вспышка Димы сегодня — его крик, его слёзы, его «я люблю вас, но не хочу как раньше» — как молния, осветила всё, что я прятала. Он показал мне, что я не могу больше жить в этом подвешенном состоянии, что эта жизнь с Сергеем под одной крышей — не спасение, а клетка, из которой я сама себя не выпускаю. И я понимаю, что жду его возвращения, чтобы сказать это вслух, чтобы наконец-то поставить точку, которую я откладывала, боясь ясности.

Дверь хлопает через час, его шаги тяжёлые. Он заходит на кухню, останавливается в дверях, смотрит на меня. Волосы влажные, прилипли ко лбу — на улице, видно, дождь начался, — и в руках он держит ключи, крутит их на пальце, как будто не знает, куда деть нервозность.

— Маму отвёз, — говорит он тихо, голос хриплый, как после долгого молчания. — Она велела тебе сказать, чтобы ты не переживала, что всё наладится.

— Спасибо, — отвечаю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё колотится, как барабан. — Садись, Сергёж. Нам надо поговорить. Серьёзно.

Он кивает, садится напротив, бросает ключи на стол — они звякают, задевая мою чашку. Руки его лежат перед ним, пальцы теребят шрам на большом пальце. Я смотрю на него — на эти знакомые руки, на лицо, которое я любила, ненавидела и всё ещё не могу до конца отпустить, — и начинаю, чувствуя, как слова царапают горло: