Теперь я одна, и каждый день напоминает мне об этом, когда никто не включает телевизор с новостями, не гремит ложкой в чашке. Тоска щемит сердце, как старая мелодия, которую я не могу забыть, — не потому, что хочу Сергея назад, а потому, что привыкла быть частью «мы», а не просто «я», и эта новая роль давит.

— Маш, я не знаю, — говорю я, теребя край кухонного полотенца. — У меня дел полно — коробки ещё не разобраны, в ванной надо швы освежить, Соня неизвестно, как воспримет эту поездку, да и ехать далеко. Может, в другой раз?

— Да ладно тебе, мам! — она закатывает глаза, но голос её мягче, чем обычно, с ноткой той заботы, которую она прячет за подростковой резкостью. — Ты вечно занята, а я хочу, чтобы ты отдохнула. Папа с Соней посидит, в конце концов. Ну или мы за ней присмотрим. Ну пожалуйста, я всё организую!

— Нет, Маш, — отрезаю я грубее, чем хочу, как будто я защищаюсь от её напора, от этой идеи, которая кажется мне чужой, слишком лёгкой для моей жизни, где всё всегда было тяжёлым — развод, денежные трудности, Сонины врачи. — Не сейчас. Мне нужно время, чтобы тут всё наладить.

Она хмурится, губы сжимаются в тонкую линию, но не спорит — встаёт, бросает: «Как хочешь», и уходит в свою комнату, хлопнув дверью чуть громче, чем надо.

Я остаюсь с чувством вины, которое колет, как иголка, и тоской, что снова накатывает, как волна. Я разведённая женщина, мать троих, и мне кажется, что такие вещи — пикники, море, смех — это для других, для тех, кто не тащил семью на себе, пока муж гулял с Мариной, для тех, кто не считал копейки, чтобы приготовить им поесть.

Сижу, смотрю на её пустой стул, и думаю о том, как мы с Сергеем ездили на озеро в первый год брака — жарили сосиски на костре, смеялись, когда он уронил шампур в песок, и я тогда была молодой, верила, что впереди только хорошее, что он мой навсегда.

Теперь это воспоминание — как нож, потому что хорошее кончилось, а я осталась с детьми, с этой пустотой. Второй раз в это не хочу. Не отпустило меня еще прошлое, чтобы нырять с головой в новые отношения.

Через два дня телефон звонит и голос на том конце знакомый, хрипловатый, с лёгкой насмешкой:

— Мира, это Мирон.

— Привет, — отвечаю я, и сердце вдруг стучит быстрее, чем нужно, как будто я жду подвоха. — Ты по поводу Сони? Что-то случилось?

— Нет, с ней все впорядке, не придумывай, — фыркает он. — Это твоя Маша с моей Яной меня достали. Талдычат про пикник на речке, как будто я им туроператор. Говорят, зовут тебя, а ты, как всегда, упираешься. Решил сам тебя вытащить из этой берлоги. Погода нормальная, место знаю — песок, сосны, шашлыки пожарим. Детям весело, а ты хоть воздухом подышишь.

Я молчу секунду, тереблю шнур от зарядки, лежащий на столе, кручу его вокруг пальца, пока не чувствую лёгкую боль, и внутри борются два голоса. Один кричит: «Не надо, ты не готова, ты только что развелась, сиди дома», а другой шепчет: «А почему бы нет? Один день, просто день, никто же от этого не умрет».

Я вздыхаю, глубоко, до дрожи в груди, и говорю:

— Мирон, я не знаю… У меня дел полно, коробки, работа, ехать далеко…

— Ой, да брось, Мира, — перебивает он, и в голосе его сквозит сарказм, но с тёплой ноткой, как будто он видит меня насквозь. — Дел полно у всех, а ты уже лет десять как на автопилоте. Маша хочет, чтобы ты улыбнулась, а не только тарелки мыла, Яна мне мозг вынесла, что ты «усталая, но классная». Я машину поведу, еду куплю, палатки у меня есть — две, не дырявые, не продувает. Скажи да, и хватит ныть. Один день на речке не убьёт, а тебе кислород нужен.

Его слова — про улыбку, про кислород — цепляют что-то внутри, ту часть меня, что устала быть только матерью, только тенью себя.

Маша с Яной уже все решили за нас, и я, кажется, в не особо против этого — не потому, что хочу флирта, а потому, что хочу вдохнуть, хотя бы раз, без этой тоски, что живёт во мне, как хроническая болезнь.

Я выдыхаю, медленно, и говорю:

— Ладно. Уговорил, черт тебя дери. Когда едем?

— В субботу, — отвечает он, и я слышу, как он ухмыляется, почти вижу эту его кривую ухмылку. — Утром заеду за вами.

— Хорошо, — киваю я, хотя он меня не видит, и пальцы разжимают шнур. — Спасибо, что позвонил.