Чёрная иномарка, дорогая, блестящая, медленно подруливает к тротуару. Её глянцевый корпус отражает тусклые фонари, а фары выхватывают мокрый асфальт, превращая его в зеркало. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, кто внутри, но в голове уже звенит тревожный сигнал. Что-то не так. Очень не так.

И тут я вижу её. Миру. Она сидит на пассажирском сиденье, её лицо мягко освещено светом приборной панели. А рядом с ней… какой-то мужик. Высокий, с резкими чертами лица, в тёмной куртке, с лёгкой ухмылкой на губах. Но это не его лицо меня добивает. А её улыбка. Она улыбается ему так, как будто весь мир вокруг неё сияет. Я не помню, когда в последний раз видел, чтобы Мира так улыбалась. Может, никогда. Её глаза блестят, губы чуть приоткрыты в каком-то лёгком смехе, и в этот момент что-то во мне ломается с оглушительным треском.

Кровь ударяет в голову с такой силой, что я едва держусь на ногах. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя горячие полосы боли. Кто этот хмырь? Как давно они вместе? Неужели она так быстро нашла себе кого-то?

Пока я разрываюсь между страхом за нашего сына и бешенством от собственного бессилия, пока я буквально схожу с ума от неизвестности, она сидит в машине с этим типом и лыбится ему, как будто у неё всё прекрасно, как будто наш сын не пропал, как будто весь мой мир не рушится прямо сейчас?

Гнев вырывается наружу с такой силой, что мне плевать на дождь, плевать на людей вокруг, плевать на всё. Я бросаюсь к машине, не чувствуя, как холодные капли хлещут по лицу, как ботинки скользят по лужам. Я не знаю, что кричу, но слова вылетают из меня, как пули, резкие, злые, полные боли. Мира оборачивается, её улыбка гаснет, глаза расширяются от удивления, а потом… потом она что-то говорит этому мужику, и он кивает. Машина медленно трогается с места, фары мелькают передо мной, и я просто стою, мокрый до нитки, с горящими щеками и пустотой в груди, смотрю, как они уезжают.

Сын сбежал. Маша меня презирает, я видел это в её глазах — чистую, жгучую ненависть, смешанную с болью. Соня прячется даже от моего взгляда, как будто боится, что я сорвусь на неё. А Мира… Она по-настоящему уходит. Не просто из моей жизни, а из всего, что нас связывало. И я ничего не могу с этим поделать.

Тяжело выдыхаю, пар вырывается изо рта, смешиваясь с холодным воздухом, и разворачиваюсь, ощущая, как внутри всё дрожит от напряжения. И тут же натыкаюсь взглядом на Марину. Она стоит под козырьком подъезда, сложив руки на груди, её пальто чуть намокло, но она выглядит так, будто ей всё равно. Никита жмётся к её ноге, его лицо всё ещё кривится в этой самодовольной ухмылке, от которой хочется врезать кулаком по чему-нибудь твёрдому.

Я вижу, как она улыбается. Эта дрянь улыбается, как будто всё происходящее — какая-то забавная мелодрама, в которой она играет главную роль.

— Ну вот и поорали, а теперь поехали домой? — её голос сладкий, липкий, как патока, она тянет слова, касаясь моей руки своими холодными пальцами.

Я резко отшатываюсь, как будто её прикосновение обожгло меня.

— Ты вообще понимаешь, что произошло?! — мой голос дрожит от ярости, я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на всю улицу.

— Да всё уже ясно! Он у Миры, она специально тебе нервы мотает! Сидят сейчас с этим мужиком и ржут над тобой, — она закатывает глаза, её тон полон такого высокомерия, что мне кажется, я сейчас взорвусь.

Я вскипаю. Ярость, которую я пытался держать в узде, лопается, как перегретый котёл, разрывая последние барьеры терпения. Смотрю на неё — на её самодовольное лицо, на её пустые, равнодушные глаза — и больше не вижу женщину, с которой мне хотелось бы быть. Я вижу только проблему. Помеху. Тяжёлый балласт, который тянет меня на дно, пока я пытаюсь спасти свою семью.

И в этот момент понимаю, что готов её уничтожить. Не физически, нет — но вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда. Потому что она не понимает. Не чувствует. Не хочет чувствовать. И я больше не могу это терпеть.

— Убирайся, — цежу я сквозь зубы, мой голос низкий, хриплый, почти звериный. — Забирай своего пацана и вали отсюда.