Её глаза расширяются, улыбка сползает с лица, но я уже не слушаю, что она говорит. Я разворачиваюсь и иду к машине, чувствуя, как дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Я не знаю, где Дима, но я найду его. Даже если мне придётся перевернуть весь город.

Глава 20

Глава 20

Мира

Я сижу, вцепившись в ремень безопасности, но не слышу, как бьётся моё сердце — его стук заглушает этот проклятый дождь и нарастающая буря внутри меня. Холод, пробирающий до костей, усталость, сковывающая тело, — всё это тонет в липкой, всепоглощающей панике, что вцепилась в мою грудь когтями. Есть только одно желание. Жгучее, почти животное стремление — увидеть сына, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы убедиться: он жив, он в порядке.

— Там! Смотри! — голос Маши прорезает тишину салона.

Она резко тычет пальцем в сторону остановки, и её крик отзывается во мне электрическим разрядом.

Вскидываю голову, будто кто-то дёрнул меня за невидимые ниточки. Мир вокруг сжимается, теряет краски и звуки, сужаясь до одной-единственной точки. До него.

Дима стоит возле остановки, один, под этим бесконечным дождём. Его худенькое тело ссутулилось, словно под тяжестью невидимых цепей, руки скрещены на груди в слабой попытке согреться. Волосы, тёмные и мокрые, прилипли ко лбу, капли стекают по его лицу, оставляя блестящие дорожки. Одежда, пропитанная водой, облепила его, словно вторая кожа, тёмными пятнами подчёркивая его хрупкость. Он не прячется под козырьком остановки, не ищет укрытия от стихии — просто стоит, застывший, как статуя, и смотрит в одну точку.

Мирон даже не успевает толком затормозить, машина ещё слегка движется, а я уже распахиваю дверцу. Ноги подкашиваются, но я не чувствую их — я бегу, не разбирая дороги, не замечая, как ледяные капли хлещут мне по лицу, пропитывают одежду.

Весь мир растворяется в этом отчаянном порыве добраться до сына.

— Дима! — кричу, и голос срывается, дрожит от эмоций, что рвутся наружу.

Он медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу такую безграничную тоску и страх, что моё сердце сжимается в болезненный комок, готовое разорваться от жалости и страха.

Подбегаю к нему, беру его лицо в свои ладони. Пальцы касаются его мокрых щёк, скользят по скулам, я заглядываю в его грустные глаза. Он ледяной, кожа под моими ладонями кажется слишком холодной, и я в панике проверяю, цел ли он.

А потом рывком прижимаю крепко его к себе, спрятать от всего этого холода, дождя и боли.

— Ты… Господи, ты в порядке?! — слова вырываются с хрипом, голос дрожит от облегчения и ужаса, смешанных воедино.

Дима молчит. Его плечи напряжены, губы сжаты в тонкую бледную линию, но он не отстраняется. Он просто стоит, позволяя мне держать его, и это молчание режет меня глубже любых слов.

— Ты вообще понимаешь, что натворил?! — мой голос срывается в крик, в нём бушует всё сразу: гнев, страх, облегчение, отчаяние. — Взял и ушёл! Один! Почему на звонки не отвечаешь?! Зачем ты ушел?! — я почти задыхаюсь, слова льются нескончаемым потоком, беспорядочно и быстро.

Сын не отвечает, но я вижу, как его грудь поднимается чаще, как дыхание становится неровным, прерывистым.

Да что же это я?! Он жив. И это единственное, что сейчас имеет значение. Сжимаю его ещё сильнее, будто боюсь, что если отпущу, то он снова исчезнет.

— Ты напугал меня до чёртиков, слышишь?! — голос дрожит, слёзы смешиваются с дождём на моих щеках, но я не могу остановиться. — Я думала, сойду с ума! Я… я не знала, где ты, не знала, что с тобой, а вдруг что-то бы случилось?! А если бы я не нашла тебя?! — каждое слово — как удар, как попытка пробиться сквозь его молчание, достучаться до него.

И вдруг я чувствую, как что-то меняется. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются. Он обнимает меня — резко, почти отчаянно, зарываясь лицом в моё плечо. Его пальцы впиваются в мою куртку, сжимают ткань так сильно, будто он боится, что я растворюсь в этом дожде, исчезну. Сынок дрожит — не от холода, а от чего-то иного, глубинного, что он не может выразить словами. Без всхлипов, без звука, только это молчаливое, судорожное объятие, в котором столько невысказанной боли.