Я потрясённо смотрю на него. Его уверенность, его холодная решимость — это то, чего мне сейчас так не хватает. Полицейский бледнеет, его уверенность куда-то испаряется.

Мирон чуть склоняет голову, его глаза холодные, как лёд, губы чуть кривятся в усмешке.

— Что будем делать?

Полицейский сглатывает, садится обратно, берёт телефон.

— Я… Я сейчас уточню.

Мирон кивает, достаёт телефон, делает пару движений пальцем по экрану.

— Ну, раз уж мы здесь надолго… — он говорит это так, будто мы не в полиции сидим, а в парке отдыха.

Я уже не понимаю, что происходит, но через десять минут приезжает курьер. Ресторанная еда. Маша поднимает голову, Соня облизывает губы.

— Вы… вы серьёзно?! — спрашиваю я, ошарашенно глядя на него.

— Ну, дети есть хотят. Выглядишь ты тоже как человек, который с утра ничего не ел.

— Но…

— Что "но"? В полиции нельзя есть? Или будем и дальше детей голодом морить?

Не знаю, что сказать. Его спокойствие, его забота — всё это кажется нереальным. Маша не спрашивает. Она берёт коробку, открывает, видит внутри пасту, бурчит "спасибо" и начинает есть. Я беру еду для Сони, аккуратно разламываю хлеб, даю ей кусочки. Рядом сидит Мирон, который просто ждёт, жуя что-то без особого энтузиазма.

Пока мы едим, я замечаю, как Мирон периодически поглядывает на часы и на экран своего телефона. Он что-то пишет, кому-то звонит, его голос тихий, но уверенный. Я не могу разобрать, о чём он говорит, но чувствую, что Мирон не просто сидит сложа руки. Он что-то делает, что-то решает.

— Вы… вы кому-то звоните? — осторожно спрашиваю я, когда он кладёт телефон на стол.

— Да, — коротко отвечает он. — У меня есть знакомые. Они помогут.

— Какие знакомые?

— Те, кто может помочь. Не спрашивайте, просто доверьтесь.

Я киваю, хотя внутри всё ещё полна сомнений. Но что мне остаётся? Я не могу сидеть и ждать, пока полиция "соберётся". Мирон, кажется, единственный, кто действительно что-то делает.

Проходит ещё полчаса. Маша уже закончила есть, Соня дремлет, устроившись у меня на коленях. Я глажу её по волосам, стараясь успокоить и себя, и её. Вдруг Мирон резко поднимает голову, его глаза загораются.

— Нашли.

Я не дышу. Сердце замирает, мир вокруг сужается до одной точки.

— Где он?!

— Остановка на Центральной. Твой сын сидит там, один.

Срываюсь с места, чувствуя, как ноги подкашиваются, но я должна держаться. Должна.

— Я еду!

Мирон поднимается следом, берёт куртку, его взгляд становится серьёзным.

— Я за рулём. Пошли.

Он поворачивается к полицейскому, который всё это время сидел, уткнувшись в монитор.

— Вы уже начали поиски? Или всё ещё ждёте, пока "протокол" разрешит?

Полицейский морщится, но кивает.

— Мы уже отправили патруль.

— Отлично, — говорит Мирон, но в его голосе слышится сарказм.

Мы выходим из участка, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Дима. Мой мальчик. Мы едем к нему. Мирон садится за руль, я — рядом, Маша и Соня сзади.

И в этот момент мне впервые кажется, что всё будет хорошо.

Глава 19

Глава 19

Сергей

Мой сын пропал.

Эти три слова, словно раскалённые угли, жгут мне мозг, не давая ни секунды покоя. Они крутятся в голове, как заезженная пластинка, заглушая всё остальное, сжимая сердце в холодных тисках. Я не могу дышать полной грудью, не могу собрать мысли в кучу — всё внутри будто застывает в одном бесконечном мгновении ужаса.

Не знаю, сколько раз я набираю его номер. Может, десятки, может, сотни. Каждый длинный гудок в трубке звучит как приговор, каждый раз, когда он не отвечает, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я смотрю на экран телефона, пальцы дрожат, словно у старика, а в груди нарастает паника, липкая и удушающая.

Тогда начинаю звонить Мире — раз за разом, снова и снова, пока пальцы не начинают ныть от бесконечного тыканья в экран. Но её телефон недоступен. Конечно. Именно в тот момент, когда она мне нужна больше всего. Мира всегда знает, что делать, всегда находит выход из любой затруднительной ситуации, всегда берёт всё в свои руки. Но её нет. И это убивает меня.

Если бы Мира была здесь, ничего бы не случилось. Эта мысль режет, как нож, оставляя за собой кровоточащую рану вины. Я должен был предвидеть, что эта ситуация с Мариной и ее сыном ни к чему хорошему не приведет. С чего я вообще решил, что дети уже готовы принять мои новые отношения.