Мирон всё тот же — ворчливый, саркастичный, но очень заботливый. Он разбрасывает носки, я забываю выключать свет в ванной, мы спорим из-за пустяков. Но когда он, уставший после работы, валится на диван и тянет меня к себе, чтобы я просто лежала рядом, или когда я чувствую его тёплое дыхание на своей коже, я понимаю: это и есть счастье. Не гламурное, не приукрашенное, а наше — живое, тёплое, иногда колючее, но настоящее.

А ведь всего год назад я была другой — разведённой, с тремя детьми, с тоской, что жила во мне, как старая боль. Я тащила всё на себе и думала, что так и буду паровозом до конца, пока не сойду с рельс. Я боялась не стать снова любимой, полюбить, боялась, что меня не захотят — не молодую, не лёгкую, с этим моим багажом. Но Мирон ворвался в мою жизнь грубо, с ворчанием, но твёрдо, и взял меня за руку, не спрашивая, хочу ли я идти. И я пошла — сначала робко, дрожа, как тогда на базе, а потом всё смелее, потому что он смотрел на меня как на женщину, которую хочет, которой дорожит.

Теперь я знаю, что значит быть не просто матерью, а желанной женщиной, за мужчиной. Не на словах — Мирон вообще не из тех, кто будет пафосно лепить признания. Но зато в мелочах — он весь в этом. Как обнимает за талию, когда мы вместе идём, будто просто так, мимоходом, но я чувствую это. Как целует в шею на кухне, быстро, пока дети не видят. Как ночью хрипло шепчет: «Хочу тебя». И от этих слов мне до сих пор горячо. Я чувствую себя желанной, даже с моими растяжками, с усталостью в плечах и мелкими морщинками вокруг глаз. Не по остаточному принципу — не "мать моих детей", а "хочу именно тебя".

Мирон не скрывает, что любит меня. Это проявляется во всем, в его взглядах, в том, как он притягивает меня к себе, в этом его ворчливом «давай еще полежим», когда я пытаюсь встать с дивана.

А ещё — в том, как он иногда замолкает, глядя на меня. Как будто я что-то большее, чем он готов признать вслух. Как будто у него внутри — целая буря, а снаружи только хриплое:«Ну что ты там копаешься?»

И я понимаю: у меня над ним власть. Но не потому, что я какая-то особенная. А потому, что онсам отдал её мне.

Я не жалею, что изменила свою жизнь. Да, она непростая — Маша с Яной вчера постирали свои цветные вещи с белой рубашкой Мирона, Дима случайно разбил мячом нос своему сокоманднику, Соня кричала полночи, а Мирон бурчал, что «это не семья, а дурдом».

Но в этом дурдоме я живу — не выживаю, как раньше, а дышу, смеюсь, люблю. Я иду за мужчиной, который ворчит, но держит меня крепко, и я, с тремя детьми, снова любима, снова желанна, и это, чёрт возьми, стоит всего — всех страхов, всех сомнений, всей той тоски, что осталась где-то позади, как старая кожа, которую я сбросила.

Сергей всё ещё в жизни детей, и я этому рада — он старается, звонит им раз в неделю, забирает на выходные, когда может. Они ездят к нему, а после возвращаются с новыми вещами, которые Сергей покупает без спроса, сам. Соня хлопает в ладоши, когда он привозит её обратно, и я вижу, что он научился не раздражается, когда она стучит машинкой по столу у него дома.

Его мама уехала обратно в свой город, и Сергей теперь один хозяйничает в своей жизни. Он встретил женщину — Нину, свою ровесницу, одинокую, с короткой стрижкой и спокойным голосом. Я видела её пару раз, когда забирала Соню, — она кивнула мне, сдержанно, но без злобы, и я поняла, что она не из тех, кто лезет в чужое прошлое.

Они живут вместе в её небольшой квартире на окраине, а его комнату в коммуналке он сдаёт — говорит, «лишние копейки не помешают». Детей у них нет, и Сергей как-то обмолвился Диме, что они и не хотят: «У меня уже трое, их бы поднять, а Нина не рвётся в мамки». Я слышала это от Димы, и мне стало спокойно, что у него все хорошо.

Я больше не злюсь на него. Было время, когда его уход резал меня, как нож. Но теперь это прошло, как старая рана, что затянулась и только ноет в непогоду. Мы сохранили нормальные отношения — не дружба, но что-то вроде дальнего родства, где нет ни тепла, ни холода, просто уважение.