Мира — не из тех, кто бросается в глаза, не кричит о себе, не строит из себя королеву. Она просто есть: с этими её уставшими руками, с морщинками у глаз, с этой красотой, которую она даже не осознает.

И я, старый циник, который видел больше дерьма, чем света, вдруг понимаю, что хочу её — не как трофей, не как временное развлечение, а так, чтобы она была рядом, чтобы её запах, её голос, её тихий смех были частью моей жизни.

Я целую её — не думая, не спрашивая, потому что если начну думать, то найду тысячу причин, почему это глупо. Её губы мягкие, чуть дрожат, и я чувствую, как её дыхание сбивается, как она отвечает — робко, неуверенно, но отвечает.

Это не просто поцелуй, это как укол адреналина прямо в сердце — страшно, потому что я давно никого не подпускал так близко, и волнующе, потому что она не отталкивает.

Я отстраняюсь, ухмыляюсь, чтобы скрыть, как у меня внутри всё переворачивается, и бурчу что-то, а сам думаю: «Чёрт, мужик, ты влип».

Она смотрит на меня, щёки красные, глаза блестят, и я вижу в ней женщину — хрупкую, настоящую, ту, которую я хочу защищать и оберегать от этого дурацкого и жестокого мира.

Я не из тех, кто мечтает о семье, о белом заборе и прочей ерунде из сериалов. Моя жизнь — это больница, диагнозы, одиночество по вечерам. Сын вырос и живет уже своей жизнью, а Яна стала моей единственной ниточкой к чему-то живому.

Но эти походы с Мирой, её детьми — Маша с её острым языком, Дима с его молчаливой гордостью, Соня с её машинкой и этими хлопками в ладоши — они влезли мне под кожу. Я привязываюсь к ним, хоть и ворчу, что «мне не нужны лишние пациенты».

Маша с Яной сдружились, и я вижу, как моя дочь оживает с ней, как будто у неё наконец-то есть кто-то, кроме меня, ворчуна. Дима слушает, когда я учу его рыбачить, и я, чёрт возьми, горжусь, когда он вытаскивает эту мелкую рыбешку. Соня тянется ко мне и я хочу применить все свои знания, но выправить ее, помочь хоть немного социализироваться.

Я хочу эту семью — не идеальную, не глянцевую, а такую, как они есть. Шумные, живые, с супом на плите и совместными выходными.

Проходит пара недель после того поцелуя, и я сижу, как идиот, в своей квартире, пялюсь в стену и понимаю, что мне мало. Эти походы, посиделки с её детьми, этот её суп и пироги — всё это хорошо, но я хочу её, чёрт возьми, рядом, одну, без всей этой суеты. Хочу видеть, как она расслабляется, как смотрит на меня, как на мужчину. Набираю её номер вечером, пока Яна у Маши, и голос мой выходит резче, чем хочу, потому что я злюсь на себя за эту слабость:

— Мира, хватит прятаться в своей берлоге. Поедем за город, на базу. Помнишь, где мы шашлыки жарили в первый раз? Там тихо, река, домик нормальный, не продувает. Только ты и я, никаких детей, никаких дел. В субботу, собирайся.

Она молчит секунду, а после отвечает тихо, с этой её привычной неуверенностью:

— Мирон, я не знаю… Соня, дела…

— Ой, брось свои отмазки, — перебиваю я, и в голосе сквозит нетерпение, почти злость. — Соня с Сергеем побудет, дела подождут. Хочу тебя одну, без этого твоего семейного цирка. Собирайся, или я сам приеду и украду тебя.

— Ладно, — выдыхает она, и я слышу, как её голос дрожит, но в нём есть слабая улыбка, и я ухмыляюсь в трубку, хоть она меня не видит. — Поедем.

На выходных я заезжаю за ней на своём старом внедорожнике — багажник пустой, только термос с чаем, одеяло да пара дров, никаких удочек и детских воплей. Она выходит из подъезда, в джинсах и свитере, с этой её сумкой через плечо, теребит ремень, как девчонка на первом свидании, и я вижу, какая она робкая, хрупкая, застенчивая — не та, что держит всё под контролем, а другая, которая боится меня, боится себя, и от этого у меня внутри что-то сжимается.

Мира садится, а я завожу мотор, бросая на неё взгляд — волосы падают ей на лицо, она их убирает, и я думаю, что она даже не знает, как это цепляет.

База простая. Деревянные домики у реки со всеми удобствами. Разжигаю костер, треск огня заполняет тишину. Ставлю два стула поближе к огню. Мы садимся, она кутается в плед, руки дрожат — то ли от холода, то ли от нервов, и я смотрю на неё, на эту её хрупкость, на эти глаза, что блестят от отблесков пламени.