Он кивнул и сжал пространство вокруг Ивана. Тот взвыл, почувствовав, как невидимые тиски ломают его броню и кости. Чёрная энергия хлынула из него, пытаясь разорвать хватку. На миг они сошлись в немой схватке – неистовство новичка против сфокусированной мощи веков.

Этого мига мне хватило. Я не стала рвать нить. Это убило бы его, а может, и разорвало что-то в самой реальности. Вместо этого я сделала то, чему научилась, проходя сквозь миры: я переплела её. Мои серебристые нити вплелись в его черноту, не разрывая, а изолируя. Создала вокруг этой связи кокон – непроницаемый, гладкий, отсекающий его от источника силы. Как повязка на рану, которая не даёт сочиться яду.

Иван почувствовал это мгновенно. Его глаза, горящие аметистовым огнём, расширились в панике. Сила, питавшая его, стала недосягаемой.

— НЕТ! ОНА МОЯ! — он забился в тисках Казимира, но теперь это были уже не титанические усилия, а жалкие судороги. — ВЕРНИ! ВЕРНИ МНЕ СИЛУ!

— Она никогда не была твоей, — холодно сказал Казимир. Он был бледен, но непоколебим. — Ты всего лишь вор, который обжёгся на украденном огне.

— Что… что вы со мной сделаете? — в голосе Ивана вдруг прозвучала та самая, знакомая мне нота слабости, паники. Он снова стал тем мальчиком, который боялся темноты. Но теперь темнота была внутри него.

Я посмотрела на Казимира. На отца, который смотрел на нас, полный сложных чувств. На Ягиню, вытиравшую пот со лба. Убийство было слишком просто. Слишком по-ивановски.

— Он не заслужил покоя смерти, — тихо сказала я. — И оставлять его в этом мире – слишком опасно.

Казимир понял. Он кивнул, и в его глазах я увидела ту же мысль.

— Есть место, — произнёс он. — Глубоко. Где время течёт иначе. Где нет ни света, чтобы согреться, ни тьмы, чтобы скрыться. Только камень и вечное падение в собственные мысли.

Он отпустил пространственную хватку, но прежде чем Иван смог упасть, Казимир и я одновременно протянули к нему руки. Наша объединённая сила – не для уничтожения, а для транслокации – схватила его.

Воздух вокруг Ивана затрепетал и разорвался, открыв не проход, а воронку. Не в Бездну, а в нечто иное. В карман реальности, забытое, мёртвое место, одинокую скалу, парящую в абсолютной пустоте между мирами. Туда, куда не долетают ни крики, ни надежды.

Иван успел лишь в ужасе вытаращить на нас глаза, прежде чем его засосало внутрь. Воронка захлопнулась с тихим щелчком, будто захлопнулась книга о очень глупой и очень жестокой сказке.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Гул битвы стих. Тени рассеялись. Трещина в земле закрылась, оставив после себя лишь полосу обугленного камня. Солдаты Ивана, лежащие среди обломков своего оружия, смотрели на нас в немом ужасе.

Я опустила руки. Они дрожали от напряжения и выплеснутой мощи. Казимир тяжело дышал рядом, но его рука нашла мою и сжала её – крепко, по-хозяйски.

— Всё кончено, — сказал он, и его голос прозвучал на весь внезапно затихший двор. — Ваш король – узурпатор и тиран – низложен. Сложите оружие. Ваша настоящая королева и её отец живы.

Отец медленно подошел к нам, опираясь на посох, который ему подала Ягиня. Он подошёл ко мне, долго смотрел в лицо, потом на Казимира, и в его глазах я увидела не осуждение, а усталую, бесконечную печаль и принятие.

— Расскажешь всё? — тихо спросил он.

— Всё, — пообещала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы не боли, а невероятного облегчения. — От начала до конца.

Глава 38

Марья

Отец привёл меня в свои личные покои — те самые, откуда Иван выдворил его. Комната ещё пахла чужим, но он развёл в камине огонь, и запах дыма быстро перебил всё. Сел в кресло, сгорбившись, будто груз всех этих недель наконец обрушился на него целиком.

— Говори, дочка. С самого начала. Не жалей меня.

И я начала говорить. Про всё, про каждую деталь. Говорила до хрипоты. До слёз. Отец слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза выдавали бурю: недоверие, ужас, боль, гордость, и наконец — глубочайшую, измождённую печаль. Когда я закончила, в камине уже догорали поленья.

— Значит, это правда, — прошептал он, не глядя на меня. — Он не просто Страж, он… он человек. Почти человек. Со своей бесконечной, тяжелой ношей.

— Больше, чем человек, папа, и больше, чем страж. Он — моя судьба, та, которую я выбрала сама.