Он спускается ниже. Целует живот. Лобок. Внутреннюю сторону бедра — долго, со вкусом, покусывая нежную кожу. Она вздрагивает, когда его дыхание касается самого сокровенного.

Он раздвигает складки пальцами, смотрит на неё снизу вверх. В свете свечей её кожа блестит, влажная от пота и желания.

— Какая ты красивая здесь, — шепчет он, и его голос вибрирует на её коже. — Моя.

И он целует её там. Медленно, глубоко, самозабвенно. Его язык проникает внутрь, ласкает, дразнит, заставляет выгибаться и стонать, забыв, где она и кто они. Астра хватает его за волосы, прижимает к себе, и он подчиняется, отдавая ей контроль, чего никогда не делал раньше. Она двигает бёдрами в такт его языку, сама задавая ритм, сама управляя своей лаской.

Оргазм накрывает волной. Тёплой, тягучей, бесконечной, как космос за иллюминатором. Она кричит, выгибаясь на столе, ногой сбрасывая на пол тарелку. Та разбивается с мелодичным звоном, но никто не обращает внимания. Шей не останавливается, вылизывая её до последней судороги, пока она не затихает, тяжело дыша, обессиленная.

Он поднимается. В его глазах — торжество и нежность. Он сбрасывает одежду. Рубанка летит на пол, следом брюки. Он стоит перед ней абсолютно голый, возбуждённый, прекрасный в мерцании свечей. Мышцы перекатываются под кожей, член напряжён, на конце блестит капелька смазки.

— Я хочу войти в тебя, — говорит он. Голос сел, хрипит. — Но медленно. Очень медленно. Чтобы ты чувствовала каждое движение. Каждый миллиметр. Чтобы запомнила навсегда.

Астра кивает. Тянет руки, притягивая его к себе. Он нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить. Смотрит в глаза. Головка его члена касается входа, дразнит, скользит по влажным складкам.

— Смотри на меня, — шепчет он. — Не отводи взгляд.

И входит. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Давая почувствовать каждое движение, каждое раскрытие. Астра выдыхает, принимая его, обхватывая ногами его бёдра, прижимая пятками. Он заполняет её целиком, медленно погружаясь на всю глубину. Останавливается, когда доходит до конца, и замирает.

— Ты чувствуешь? — шепчет он, и каждое слово отдаётся вибрацией внутри неё. — Чувствуешь, как я внутри тебя? Как мы связаны сейчас?

— Да… — Её голос — выдох.

— Запомни это. Навсегда.

Он начинает двигаться. Медленно, плавно, почти невесомо. Каждый толчок — признание. Каждый стон — молитва. Астра смотрит в его глаза и видит там всё: обнажённую нежность, первобытный страх её потерять, надежду на утро, любовь. Это слишком. Слишком много для неё, сломанной, бегущей от чувств всю жизнь.

— Я тоже… — начинает она, но голос срывается в хриплый шёпот.

— Что? — Он замирает, смотрит вопросительно.

— Я тоже тебя… вас… не знаю…

— Знаешь. — Он целует её, не прекращая движений. — Ты всё знаешь, Астра. Просто боишься признать. Боишься, что это отнимут. Что сделают больно.

Она не отвечает. Потому что он прав. Потому что признать это — значит разрушить защиту, которую она выстраивала годами после побега из дома, после предательств, после всего дерьма, что было в прошлом. Признать — значит стать уязвимой. Открыть сердце для удара.

Но с ним хочется быть уязвимой. С ним хочется рискнуть.

Шей ускоряется. Его дыхание сбивается, толчки становятся глубже, жёстче, но он не теряет этой проклятой нежности во взгляде. Он смотрит на неё так, будто она — центр вселенной.

— Кончи со мной, — просит он хрипло. — Пожалуйста, Астра. Кончи со мной. Вместе.

И она кончает. С криком, с содроганием всего тела, сжимая его внутри так сильно, что он стонет от боли и удовольствия. Он следует за ней, изливаясь глубокими толчками, и в момент финала шепчет её имя, как молитву, как заклинание:

— Астра…

Они замирают. Только тяжёлое дыхание нарушает тишину, только свечи мерцают, отражаясь в их влажной коже. Шей осторожно выходит, и она чувствует пустоту, тут же заполняемую теплом его рук. Он переворачивает её на бок, ложится сзади, обнимая, прижимая к себе. Его рука на её животе, нога перекинута через бедро. Полная, абсолютная защита.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — шепчет она в темноту.

— Не закончится. — Его губы касаются её плеча. — Мы только начали.

— А Рэй?