— Сильнее опасно, — возразила. — Мы же колотим не только по болезни, но и по организму. Я не знаю, с какой силой бить, понимаешь? Верные дозировки подбирались годами, пробами, ошибками, жизнями…

Пожав плечом, Таор посмотрел в сторону заката. Его глаза светились золотом, он весь сиял на солнце, а оно беспощадно освещало мне высокие скулы, четкую линию челюсти и… неожиданно обезоруживающие ямочки на щеках. Я почувствовала себя мушкой, лапками увязающей в густой смоле.

— Если я вступил в бой с опасным противником, я точно не буду бить аккуратно, — тем временем произнес Таор, на локтях откидываясь назад. — Разведка-разведкой, а хорошему бойцу надо вламывать в полную силу при первой возможности. Второго шанса может не представиться. Но действовать надо по обстоятельствам. Когда времени нет, мы полагаемся на чутье, оно подсказывает. Что говорит твое?

Вздохнула. Мое чутье или то, что в этот момент приходилось вместо него, шептало о многом. О том, что волчья ягода — яд. О возможности ошибки, которая может стать роковой… О том, что нужно время, которого может не быть. И главное, о том, что человеческого рецепта мало для великородных. Меня не покидало чувство, что правильный ответ совсем рядом, крутится неподалеку, а я просто не могу поймать…

— Серому точно нужен порядочный удар, чтобы уложить, — Таор размышлял вслух. — Я с ним не затягиваю, не той я комплекции, чтобы долго прыгать… Нет, я его стараюсь достать сразу, а то… — приподнявшись, он привычно сжал кулак, несколько раз рассек воздух, останавливаясь на воображаемом виске соперника. Через несколько «ударов», Таор прервался, посмотрел на меня и белоснежно улыбнулся, от чего милые ямочки на золотых щеках выделились еще сильнее.

Теперь я обречённо почувствовала, как за раз увязла в янтарной смоле по пояс. Как будто этого мало, мужская рука, только что рассекавшая воздух, уверенно опустилась на мои плечи, придвигая к себе.

— Считай, что Дрей — твой самый выносливый и здоровенный пациент, — Таор говорил, не подозревая, что в эту секунду я тону. — По высшему Волку можешь бить сильнее, чем по любому другому. Выдержит. Знаешь, сколько раз он уже мог подохнуть? На моей памяти десяток раз точно…

— А ты? — окончательно отложив штопку и пока бесполезные раздумья, я прислонилась к мужскому плечу, вдыхая запах. Таор срывал еловые ветки для чистки зубов, а после еды привык жевать сосновые иголки, от чего его дыхание и руки постоянно вкусно пахли смолистой свежестью хвои.

— Я? Странно, что сижу тут, если подумать…

Щуря глаза на ослабевшее за день солнце, Таор под тонкие свисты стрижей начал неспешно рассказывать мне истории из своей жизни. Я слушала и просила еще. Не хотелось, чтобы день заканчивался. Как только этот уйдет, останется только два. Всего лишь два.

Солнце постепенно исчезало за лесом, небо меняло краски с нежных на темные, а мы все еще сидели на крыльце. Звонкий дневной птичий хор окончательно стих, уступив место трелям вальдшнепов, кваканью лягушек и тонкому пению сверчков. С леса уже влажно потянуло сыростью, когда Таор поведал, как они с Дреем сражались на мечах в заколдованном замке Скорпионов.

— Еще мгновение и… успел бы, — завершил Таор милую историю о том, как в приступе бешенства Дрей его чуть не прирезал, но отвлекся на птицу. Старательно сдерживая нехорошие слова, я молча принесла кружку с вечерней дозой отвара.

Едва глянув на нее, Таор вздохнул, как мне показалось, преувеличенно.

— Опять это… Ну, иди сюда. Трави меня, злая селянка… — он живо прихватил и усадил меня сверху. Приятно удивившись такому рвению, я наклонилась к Таору, прильнула к губам и глоток за глотком начала вливать отвар. Таор сносил процедуру стойко: прикрыв глаза, медленно оглаживал мои бедра, без сопротивления позволял поить себя. Мужской подбородок ощущался непривычно гладким, и последнюю малиновую каплю, покатившуюся по нему, я слизнула.

Улыбнувшись, Таор приоткрыл глаза. В густеющем вечере они мерцали таинственным желто-оранжевым светом — луна бывает такой, когда стоит низко, у самого горизонта. А волчьи глаза — сразу как две луны. Завораживающие, гипнотические, остро пробуждающие внутри неведомую тягу, и, как будто, зов…