Она развернулась в своих отполированных сапогах и направилась к лестнице. Я даже не потрудился напомнить ей своё имя. У девушки и без меня достаточно забот.

Глава 4

Камилла

Листок бумаги был скомкан, и на нём были заметны следы слёз. Я чуть не разорвала его на части, доставая из кармана.

Я читала эти пять строк так часто, что, казалось, они впечатались в мой мозг, словно татуировка.

Девушка, что умеет пройти сквозь пламя,

Может пройти и по тонкому, в трещинах, льду.

Но не спеши, дорогая,

Ледяная до боли вода,

Представляет не самую опасную преграду.

От дрожи и паники мурашки покрыли всё моё тело. Страх, сковывающий и хватающий меня за горло каждый раз, когда я перечитывала эти строки, не отступал. Он лишь становился сильнее.

Кто написал их? Что они означают? Почему я?

Я нашла это послание, написанное каракулями на аккуратно сложенном в моём кармане листке из блокнота, в тот вечер, когда внезапно проснулась от запаха копоти на лужайке перед нашим домом в Чикаго, промокнув в снегу и замёрзнув от холода.

Не знаю, почему я не отдала эту записку полицейским? Она могла бы помочь им в расследовании и ответить на мои вопросы. Но я отдала её частному детективу отца, который наверняка достиг большего прогресса в деле, чем толстопузый начальник полиции, задававший мне самые идиотские вопросы только спустя сорок восемь часов после пожара.

— Но, возможно, я и не хотела знать ответы. «В мире много загадок, которые лучше оставить нераскрытыми», — это были слова отца, сказанные им буквально за пару недель до той ужасной ночи, и они не давали мне покоя. Неужели он знал о приближающейся трагедии?

Я закрыла глаза, зажмуриваясь настолько сильно, что увидела перед глазами мелькающие оранжевые точки и вспышки света. Я подавила накатывающую желчь и тошноту, которые, казалось, то и дело застревали в горле.

Мой мозг нуждался в кнопке выключения, поэтому я решила сконцентрироваться на комнате, в которой находилась и в которую не возвращалась уже очень давно, словно это было в другой жизни. Всё вокруг было украшено розовым кружевом, как в мечтах шестилетней девочки — балерины. Видимо, это была моя мечта, когда мне было шесть лет, а отец, как всегда, воплотил её в жизнь.

И это только сильнее меня расстраивало. Я чувствовала, что никогда не смогу выбраться из тоски и печали. В конце тоннеля не маячил свет, а я продолжала двигаться к тупику.

Я села за белоснежный туалетный столик и стала изучать себя в зеркале. Со стороны могло показаться, что ничто меня не беспокоило. Если бы в меня кидали палки и камни, ни единый волосок не выбился бы из идеально уложенной причёски. Вот что с людьми делает воспитание белых англосаксонских протестантов. Что бы ни случилось, лицо всегда должно оставаться непроницаемым, в то время как в душе может бушевать ураган.

Шум где-то в доме заставил меня повернуться к двери и напрячь слух. Николас, так его звали? Или Ноа? Проклятье, придётся уточнить у кого-нибудь, как его зовут. Дело не в том, что его имя было трудно запоминаемым, но, даже поглощённая скорбью, я не могла оторвать взгляд от его глаз. Они были глубокого серого цвета, и было чувство, что они проникают в самую душу каждый раз, когда смотрят на вас. Это были глаза человека, не по годам умудрённого жизнью, и, возможно, я нашла в этом некоторое утешение. В тот момент казалось, мы с ним были в одной команде.

Я заставила себя встать со стула и отойти от туалетного столика, моё тело было практически неподвластно мне. Некий предмет на комоде привлёк моё внимание, и, отстукивая эхом каблуками по тёмному импортному паркету, я пересекла комнату и направилась к нему.

Это была маленькая коробочка из зелёного мрамора, украшенная замысловатыми золотыми узорами. Я провела пальцами по её крышке, чувствуя всю гладкость камня и выгравированную резьбу. Каждая клеточка моей кожи помнила тот день, когда мама с папой зашли в мою комнату и вложили эту музыкальную шкатулку в мои руки. Воспоминания зажглись в моей груди, и я, закрыв глаза, почти чувствовала аромат маминых французских духов. В уголках глаз показались капли слёз, и я приоткрыла крышку шкатулки.