Мы проехали знак зелёно-кремового цвета с красными буквами, оповещающий, что мы въехали в Харлин Фоллс, основанный в 1785 году. Снег покрывал всё вокруг, кроме дороги, и, хотя я привыкла к снегу в Чикаго, здесь всё было совсем иначе: будто зимняя страна чудес с нетронутыми, мягкими и белыми сугробами и равнинами, мерцающими в солнечном свете.

На горизонте справа появился гараж по замене автозапчастей, а за ним и остальная часть города. Мейн Стрит — улица, по которой мы проезжали в тот момент мимо книжного магазина, кафе, бара, банка, о котором я никогда не слышала, кофейни, семейной скобяной лавки и пары других витрин магазинов, названия которых мне не удалось прочесть из машины. Замысловато и… мило. По улицам расхаживали разные люди, одетые в пуховые куртки с мехом, дети в шапках и варежках, и с красными от мороза носами. Казалось, это картина из фильма, и актёры вот-вот снимут свои наряды, а из-за кулис появится съёмочная группа. Всё это казалось нереальным, как и всё в моей жизни на этот момент.

— Минут через десять прибудем к дому, мисс Валон.

— Спасибо, Сэмюэль. Можете называть меня Камилла, вам необязательно соблюдать такую формальность.

Он проигнорировал мою просьбу, и, я знала, он наверняка считал меня глупышкой. Он никогда не будет называть меня Камиллой, мы оба это понимали. Камилла Валон. Я уже не была уверена, кто это. Я видела свои фотографии в новостях, мне удавалось выкрасть и припрятать некоторые самые лакомые вырезки, пока Клинтон не видел, и с трудом узнавала в них ту худенькую, темноволосую и зеленоглазую девушку. В этих статьях писали о моих достижениях, медалях и о том, как произошедшее повлияло на мою семью. Или… о том, кем была моя семья.

Город остался позади, на смену ему пришёл лес. Мы проехали пару миль, и, наконец, Сэмюэль свернул налево по проездной лесной дороге между деревьями. Лес поглотил нас, трасса растворилась позади. Три минуты езды по гравийной дорожке, и мы приблизились к воротам, точнее, к двум большим кованым железным воротам, стоящим, словно солдаты, среди лесных деревьев. Сэмюэль открыл окно и набрал код на мониторе, после чего ворота стали медленно открываться, и за ними не было ничего, кроме деревьев.

Проехав ещё две минуты, я, наконец, увидела их, шпили особняка Холлис Хаус. Чёрная городская машина петляла между деревьями, пока мы не увидели дом целиком — величественный кирпичный особняк, занимавший особое место в сердце моего отца.

Подъездная дорожка была очищена от снега, но пуховые сугробы покрывали каждую видимую ветвь и травинку. На красной парадной двери красовался красивый зелёный рождественский венок с орнаментами и цветущими маками. Я не видела дом изнутри, но представляла, что он должен был быть таким, каким его оставили родители: красивая дубовая мебель, персидские ковры и белый фарфор. Особняк в форме буквы «С» имел четыре крыла; закрытая галерея разделяла дом от гаража; далее, вниз по лужайке, виднелась конюшня, в которой были размещены призовые лошади, на которых когда-то ездил верхом отец. Ещё дальше, за садами, располагалось озеро, которое я смутно помнила, и о котором мои родители часто говорили, но так ни разу мне его и не показали. Я помнила, как однажды мама назвала это место особенным.

— Прибыли, мисс Валон.

Я даже не заметила, как Сэмюэль остановил машину, пока он не заговорил со мной. Я кивнула в ответ, отстёгивая ремень и собираясь с мыслями. Мои волосы были аккуратно собраны в пучок на затылке, чёрное в горошек пальто доставало до колен, я была одета в чёрные брюки, кремового цвета свитер и сапоги для верховой езды. Элеонор Валон была элегантна всегда, в любой ситуации, и я делала всё возможное, чтобы следовать её примеру. Того требовал мой внешний вид, и я обнаружила, что за слоями одежды и макияжа можно хорошо скрывать свои эмоции.

— Я занесу ваши вещи внутрь. Мне поднять их наверх в вашу комнату? — спросил Сэмюэль, вытаскивая чемодан и сумки от Луи Виттон из багажника.

— Да, пожалуйста, — последнее время я была немногословна.

— Желаете, чтобы повар приготовил для вас ланч?

— Нет, спасибо. Только немного чаю. — Чай — единственное за всю неделю, что мой желудок мог переварить.

— А ваши коньки, мисс? Отнести их на каток?