Я устроила достаточно ссор за последние несколько дней, чтобы к нам пригласили социальных работников. Но и они мне не помогли. Пэкстон воспользовался всем своим шармом, когда они разговаривали с нами обоими. Через несколько секунд обе женщины ели у него с ладони. А потом он вежливо уклонился, оставляя их поговорить со мной наедине.

— Этот парень чокнутый. Я не уйду с ним, — заверила я женщину средних лет, указывая большим пальцем на дверь. Боль была слишком сильна, чтобы прилагать больше усилий, чем требовал этот жест.

Более высокая женщина предложила небольшую помощь.

— Мы бы могли навестить Вас, если хотите. Не могу представить, что Вы чувствуете, но я честно думаю, что Вам стоит отправиться домой. Ваша семья — лучшее место.

Это было безнадежно. Я никого не волновала. Никто не видел монстра, которого я в нем чувствовала. У меня не было другого выхода, кроме как уехать с ним. Не похоже, что я могла бы сбежать. Я едва ходила, да и куда мне бежать?

К двум часам дня меня отпустили. С каждым днем порезы и кости заживали, но память не возвращалась. Тело ощущалось более сильным с ой минутой, но разум — нет. Ничего. Мне не за что было уцепиться. Все мои воспоминания — это последние шесть дней. Столько дней прошло с момента, как я проснулась из бессознательной темноты в это. В ад.

Я стояла в палате, осматривая парковку, и ждала. Вот только не знала чего именно. Я не чувствовала себя рядом с Пэкстоном. Не чувствовала себя матерью и определенно не хотела уезжать с ним.

— Готова, любовь моя? Я принес тебе сарафан, чтобы поехать домой. Надеюсь, ты не против, — произнес Пэкстон, словно мы возвращались домой с нашим первенцем. Как гордый отец.

Я медленно повернулась и посмотрела на него.

— Да, все нормально. Можешь позвать мне медсестру?

— Зачем? — спросил Пэкстон, нахмурив брови. Закрыв ногой дверь, он открыл сумку.

Скривившись, я напомнила ему очевидные вещи. Я едва могла сидеть на туалете, а он думал, что я смогу двигать руками и ногами в неудобных положениях. Идиот.

— Я не могу еще сама одеться.

Пэкстон взял меня за руку и помог сесть на кровать, поставив мои костыли у стула. Запах его одеколона витал между нами, когда он убрал волосы с моего лица.

— Как ты думаешь, кто будет делать это дома?

— Нет. Я хочу медсестру. Ты не будешь одевать меня, — сказала я уверенно.

Он провел пальцами по моему лицу и шее, опустив губы к моим. Дыхание застряло где-то глубоко в груди, когда его рука обхватила меня вокруг горла. Но дело было не столь в его хватке, сколько в ледяных словах, раздавшихся у моих губ. Слова были холодными, но произнесены с теплым дыханием.

— Я буду твоей медсестрой. Я буду переодевать тебя и я буду мыть твою киску. Мы уяснили это, детка? Я не особо люблю обсуждать что-либо. Знаешь? — спросил он, усиливая хватку и поцеловав меня.

Да. Я знала. Я точно знала, что он имел в виду. Не раскачивать лодку. Как бы сильно я не хотела воспротивиться ему, поставить его на место, это было не в моих силах. Я вздрогнула и кивнула.

— Это моя девочка, — произнес он, мягко целуя меня в губы. Его хватка на горле ослабла, и он приподнял мой подбородок большим пальцем. Было больно смотреть вверх, но адреналин, пульсирующий в крови, сдерживал меня признаться в этом. Сердце равномерно колотилось в груди, когда он целовал меня. Он провел языком по моим губам, но я не раскрыла их. Я сжимала их в тонкую, ровную линию. Он не заставит меня ответить на его поцелуй.

— Открой. Свой. Рот, — приказал он, целуя меня между словами.

Я хотела сказать ему «нет». Таковы были мои намерения, но это не то, что я сделала. Я опустила челюсть, раскрывая губы для его языка. Все дело было в его глазах. Этих пронзительных, темных глазах. Было в них что-то. То, что пугало меня до смерти. Это был первый раз со времени нашей встречи, когда страх сковал мои кости, по крайней мере, из того, что я помнила. Он меня несколько раз пугал, но не ужасал. Не так.

Пэкстон навис надо мной, целуя, но все же держа за горло. Не уверена, ответила я или нет. Не думаю, что у меня был выбор. Сложно было не ответить, когда его язык так толкался в мой рот.