— Не знаю. Не думаю, что это правда, — сказала я, как ни в чем не бывало, упершись ему в грудь.

— Я этому не верю, но подыграю. Звучит занимательно.

— Ты такая задница. Спорю, наши дети тебя ненавидят.

— Они любят меня. И ты любишь меня. Просто не помнишь пока, но скоро воспоминания вернутся. Тебе многому стоит научиться. Хочешь поиграть в игры? Так играй по правилам, куколка, — сказал Пэкстон, соскальзывая с кровати, аккуратно отодвинув меня от своей груди.

Извиваясь, я села с помощью кровати. Я не знала, что сказать. Как вообще отвечать на подобное? Правила? Что за черт? Я решила проигнорировать. Избежать всего сразу.

— Где моя мама?

Пэкстон налил воды из розового кувшина мне в стакан.

— А мне, черт возьми, откуда знать? Пей.

Я пила прохладную воду через соломинку, которую он поднес к моим губам, только потому что я хотела пить. А не потому что он приказал.

— Мы женаты шесть лет, а ты не знаешь, где моя мать?

— Ты пришла без матери. Без никого. Сама.

— Как это может быть? У меня точно есть семья. Кто-то ведь родил меня.

— Я — твоя семья. Роуэн и Офелия — твоя семья. Тебе и так хорошо, — Пэкстон усмехнулся, качая пальцем в воздухе по направлению ко мне.

— Ты — идиот.

— А сейчас ты сглупила. Никогда больше не называй меня так или подобным образом. Ты поняла меня, Габриэлла? — спросил меня Пэкстон строгим тоном. Впившись пальцами мне в подбородок, он удерживал его, заставляя смотреть в его глаза, цвета сосны.

— Это должна быть страсть. Другого объяснения нет, — сказала я с ухмылкой. Шея заболела от резкого толчка, но, по крайней мере, он знал, что я не собиралась прогибаться под него, ни на секунду.

Холодное и строгое выражение его лица смягчилось, и он улыбнулся.

— Страсть?

— Да, почему же еще я вышла за тебя? Явно не из-за твоего шарма.

— Ты любишь мой шарм. Нужно лишь вспомнить, как сильно.

— Даже не знаю, что это значит.

— Не волнуйся, я покажу тебе, — успокоил меня Пэкстон, когда меня, наконец, пришел осмотреть доктор Мираж, пока я находилась в сознании. Вовремя. В смысле, доктора же должны знать, что нельзя говорить с пациентом сразу после большой дозы наркотиков.

Пэкстон встал возле меня, взяв за руку. Я попыталась отдернуть, но он сжал ее, удерживая своей. Мне было не справиться с его силой. Не при данных обстоятельствах.

— Как себя чувствуете? — спросил низкий доктор на ломанном английском.

— Лучше, кажется, но я все еще не помню. Что со мной не так?

Доктор Мираж говорил со мной так, будто читал лекцию перед аудиторией студентов-медиков:

— Мозг — очень сложный орган. Хотел бы я ответить на Ваш вопрос. Понадобилось пять дней, чтобы отек мозга спал. Я решил продержать Вас в коме еще четыре дня после этого. Ваше тело нуждалось в глубоком сне, чтобы исцелиться. Сон помогает восстановиться, срастить разорванным тканям, костям и мышцам, укрепить иммунитет. Я доволен Вашим прогрессом. У Вас несколько глубоких порезов на голове. Вы также очень сильно ударились, но, если продолжите так же прогрессировать, я отпущу Вас домой. Может быть, в пятницу.

Пэкстон сжал мне руку, когда я заговорила. Понятно было, что он сделал это, чтобы заткнуть меня, но я не послушала его. Домой?

— Какой сегодня день?

— Вторник, — ответил Пэкстон.

— Домой? Вы не можете этого сделать. Я ведь даже не знаю своего имени. Вы не можете отправить меня домой с кем-то, кого я не знаю.

— Знаю, это неприятно, но мы можем только ждать. Я видел, как подобные случаи излечивались сами по себе за ночь. Но также видел, как на это уходили месяцы, годы, а иногда и вовсе память не возвращалась. Лучший вариант сейчас — отпустить Вас домой, где есть знакомые Вам вещи. Ваш дом, и я слышал, у Вас есть двое детей. Это лучшее место для Вас сейчас.

— Я не поеду! — Нет. Ни в коем случае.

Глава 2

Я так много раз злила Пэкстона за последние несколько дней. Намеренно. Мне тошно становилось от звука его голоса. Мне было плевать, насколько горяч он был, насколько сложен или соблазнителен. Я не хотела идти с ним. Он не говорил со мной ни о чем важном, например, о детях. Все еще подыгрывал, думая, что я симулировала травму головы. Чертов идиот.