Анна почувствовала, как боль вновь рвет ее на части, слезы душили и не хотели останавливаться. Миссис Руперт подошла и обняла ее, а она могла лишь тихо плакать. С этой женщиной она почувствовала, как ее отпускает, как в душе поднимается что-то, оживает. Задела она ее, за живое задела. Вроде простые слова, но общение с ней было целительным. Вот чего ей не хватало — слушателя, который не перебьет, который не будет постоянно повторять — «ты должна». Именно вот это — простое, человеческое понимание ей было так необходимо. И оно дало свои плоды. Анна поверила в себя, появилась какая-то надежда, появился энтузиазм, но это были хрупкие ростки, которые снес ураган эмоций, когда выйдя на прогулку, она заметила на скамье чей-то забытый журнал. Сначала она хотела пройти мимо, но любопытство оказалось сильнее, что показалось ей добрым знаком. Но как только Аня взяла в руки журнал, кровь отхлынула от лица, и женщина замерла на месте.

В душе поднималась такая сокрушительная волна ярости, обиды и ревности, что все сносила на своем пути. Изменил ли он ей? Нет, не в привычном плане. Однозначно эту девчонку еще не поимел, так не целуют, когда трахаются. Но лучше бы он с этой журналисткой переспал и забыл. Это бы она поняла. Вон как сучка на него вешается, понятно тут и у святого кровь от головы отхлынет. Но он нет… Он лучше будет морально ее предавать, вскрывая душу первой попавшейся шлюхе, а пред ней невозмутимое лицо корчить, будто она не жена ему вовсе, а так, мимо проходящая. Заботится он о ней? Как же! А ведь она просила его лишь об одном. Только об одном — прекратить встречи с этой девицей. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что между ее мужем и этой блондинистой сукой напряжение растет.

Девка, однозначно, положила глаз и, причем, серьезно, раз примчалась в субботний вечер по первому зову. Потекла сучка! Ну а он-то ясное дело сорвется и утолит печаль с молоденькой вертихвосткой, когда проблемы достанут. Но не столько задевал их физический контакт, сколько то, что он вел с девицей задушевные беседы. Вот это больно, поистине больно, на таком уровне это уже самая что ни на есть измена. И Аня ревновала, душу рвало это будоражащее чувство, разъедало, как кислота. Влепил он ей не просто пощечину, а в самую душу плюнул в очередной раз, но боль имеет разные оттенки, сейчас она с примесью злости, с оттенком обиды и невыносимым желанием мстить.

О, как же страшно она его ревновала в эту минуту. Хотела, чтобы он принадлежал только ей. Хотела, чтобы ни одна женщина не изучила его лучше, чем она, и не узнала, какой он. Потому что, какой бы он не был: плохой, хороший, порочный, грубый, невыносимо притягательный, но он ее, только ее. Со всеми мыслями и ощущениями. Пусть он хоть с тысячами спит, но его душа, его мыли и чувства — это ее территория, только ее! И она никому, черт бы ее побрал, не позволит ее занять. Но все же, сейчас Аню сковал страх, ужас и боль. Обида и истерика накатывали, накрывали с головой. Что-то вновь внутри ломалось. С треском, со звоном рассыпалось, как разбитое стекло. Нет, у нее не возникало желание кричать и биться головой об стену. У нее была такая истерика, когда невозможно издать и звука, слезы текут, и у нее вновь опускаются руки, а два месяца контроля куда-то уплывают, сознание вновь захлебывается в безнадежности и отчаянье. Нужно себя быстро-быстро собрать, но как это сделать? Если ей только-только удалось, хоть немного успокоиться и проявить к мужу чуточку понимания, как тут же ее словно током шибанули. Он так боль топит? В этой девчонке? Жестокие у него методы. И почему, мать его, почему, по отношению к ней-то они жестокие? Боишься, Беркет, как конченый трус боишься, показать перед ней свою слабость вновь? Да только вот сейчас ты — слабый и уязвимый, прячущейся за кажущимся спокойствием и выдержкой. Но не получится у тебя, Маркус, втаптывая меня, держать лицо. Хотел облегчить себе жизнь? О, я тебе ее облегчу!

Анна быстрым шагом направилась в свою палату, где переоделась в платье, сверху накинула пальто и как можно незаметнее выскользнула на улицу.