Ее душа вопила о помощи, но никто не слышал, люди заглянув в ее потухшие глаза, тут же, отворачивались. Никто не хотел иметь дело с живым мертвецом. На работе ее сторонились, она была везде чужой, точнее, она и не хотела быть своей, ей хватало работы, дочери и пустой квартиры. Хватало ежедневных звонков Оксаны, единственной, кто остался у нее из подруг, с остальными Аня порвала еще много лет назад, их зависть была настолько явной, что тошнило. Хватало вечерних прогулок в компании Дианы, а потом ужина на двоих, под жужжание телевизора. Затем они играли, а после наступало самое ужасное время суток — ночь. Ди засыпала быстро рядом с матерью, после переезда они спали вместе, за что Аня уже получила выговор от Маркуса, которому приходилось всю ночь успокаивать дочь во время очередной встречи, не понимая в чем проблема. Но Аня не могла иначе, она боялась ночи, когда ничего не мешало ей выть, как подбитой собаке от отчаянья. Она гнала от себя мысли о нем прочь, молилась о забытье, но ничего не помогало, только дочь не позволяла заорать в голос: "Выметайся. Выметайся из меня, Маркус, выметайся к чертям!"

И так было каждую ночь, она истязала себя до тех пор, пока обессилев окончательно, не забывалась беспокойным сном.

А утром все по-новой — дочь, жужжание телевизора, борьба с припухшими веками и синевой под глазами, чашка кофе вопреки тошноте, бег до машины, кутаясь в пальто от холодного ветра, пробки, работа, множество людей вокруг и никого рядом, и снова вечер… Одним словом — выживание.

Сколько бы так продолжалось? Не ясно… Но монотонность серых дней была нарушена звонком в воскресное утро.

Аня еще спала, а потому, не глядя, ответила:

— Да. — зевнула она. И тут же словно током ударило:

— Анна, я разбудил тебя?

"О, нет! Ты меня из транса вывел, по меньшей мере!"

Воздуха стало мало, и она лишь невнятно промычала, пытаясь восстановить душевное равновесие. Обычно перед тем, как поговорить с ним, точнее обмолвится ничего незначащими "Привет, как дела и как Ди?", ей требовалось как минимум минут десять, в течение которых трезвонил телефон, и сейчас этот неожиданный звонок, совершенно не вписывающийся в полуторамесячную систему их общения, был подобен ушату холодной воды. А все дальнейшее вообще повергло в шок.

— Я в Москве, у меня здесь кое-какие дела… — сообщил он торопливо, а она не могла унять грохочущее сердце, зная, что сейчас за этим последует.

— Знаю, мы договаривались, что Диану заберут завтра, но раз уж я здесь, то… мы могли бы поужинать вместе, чтобы… не знаю, в общем, как тебе будет удобно!

Аню парализовала эта сбитая речь. Руки затряслись, а в душе началась яростная борьба разумных доводов и желаний сердца. Но, как всем известно, разум — не частый победитель, и этот случай не стал исключением, поэтому хрипло и неуверенно, Аня ответила:

— Я не против. Когда ты заедешь?

Он некоторое время молчал, а потом все же сказал:

— В пять, у меня самолет в семь.

"Час. Шестьдесят минут вместе" — отметила про себя Аня с каким-то затаенным сожалением, но тут же оборвала эти мысли.

— Хорошо, я… мы будем ждать!

— До вечера. — как можно холоднее бросил он и отключился.

И стало совершенно тихо. Такая тишина, что слышно даже стук сердца и бурление крови в висках. Аня судорожно втянула в себя воздух и бросила взгляд на часы, у нее оставалось в запасе около пяти часов, и это подхлестнуло. Сегодня она спала дольше, чем обычно, и сейчас не знала, за что хвататься. За час она выдраила квартиру до блеска, хотя та и так была чистой, но Ане нужно было хоть как-то отвлечься, волнение нарастало и разливалось огнем где-то в области диафрагмы, вызывая дрожь в руках и путаницу в мыслях.

Закрывшись в ванной, после того, как уложила Диану, она с ужасом понимала насколько запустила себя за этот месяц. Ногти подстрижены под корень, волосы заплетены в неизменную косу, губы обветрены, брови не выщипаны…