— Я не могла ни о чем думать, кроме…
— Ясно! — не дал он ей договорить, и это больно задело, кольнуло тонкой иголочкой по оголенному нерву, показывая, что он не хочет ни каких излияний и откровений. Так что подавись Ань, поздно. — Если ты решишь остаться в Лондоне…
— Исключено! — вырвалось у нее от страха, она вдруг отчетливо поняла, что не сможет жить в одном городе с ним. Знала, что будет бояться улиц, бояться увидеть его с блондинистой сукой или еще какой-нибудь. Но самое страшное было бы — это увидеть его с другим ребенком. Нет, она не сможет вечно искать его глазами, боясь найти.
— Э…ну, хорошо… Тогда я смогу видеться с Ди раз в неделю, возможно два, как получится…
— Да, конечно…
— Что с колесами? — вдруг спросил он, от чего Аня разозлилась, смутившись, но поняв справедливость вопроса, процедила:
— Я завязала.
— Надеюсь… Если тебе понадобится помощь…
— Маркус, прекрати уже! — устало воскликнула она. Хотелось уже покончить с этой пыткой, разговор был настоящим испытанием ее выдержки, сил не было.
Они замолчали и несколько бесконечно долгих секунд лишь часто дышали.
— Ладно… — неопределенно нарушил молчание Маркус. Аня выдохнула, переложила сотовый в другую руку и закрыла глаза, создавая иллюзию, что она всего в паре сантиметров от него. Какой же чертов парадокс — пока не потеряешь, не поймешь насколько ценно. Только поздно уже…
Он что-то говорил про деньги, сколько будет перечислять, сколько будет на ее счету. Говорил о няне, о своих встречах с дочерью, о прессе, что нужно им сказать, чтобы не создавать шумиху, которая сейчас ни к чему. Он говорил, говорил, говорил. А ей хотелось крикнуть ему: "Заткнись, Бога ради, заткнись! Неужели не понимаешь, что мне плохо, без тебя плохо… Какие же мы — дураки, Марусь, как мы могли дойти до этого?!" Но, она, молча, лила слезы, даже не вытирая их, и слушала, держась из последних сил, которых, после этой изматывающей недели, с каждым его словом оставалось все меньше и меньше.
— Ты согласна? — спросил он, громко и нетерпеливо, а она начала паниковать, понимая, что сейчас ответит, и он положит трубку, а в следующий раз позвонит только в случае крайней необходимости.
— Да. — все же шепнула она, зная, что молчание затянулось.
— Отлично! — подытожил Маркус, от чего Аня чуть не закатилась истеричным смехом. Какое "отлично", Маркус?! Черный юмор сейчас не к месту.
— Постарайся обдумать все до завтра, хотя бы, где хочешь остановиться на первое время. Возможно, лучше вернутся домой, пока не решишь… Или может быть к Маргарите?
— Я подумаю!
— Тогда сообщи мне о своем решении!
— Хорошо. — вновь кивнула она, уже не разбирая слов.
— Как Диана?
— Хорошо. — мертвым голосом ответила на автомате, молясь, чтобы он заканчивал с этим всем скорее. И словно поняв ее, Маркус попрощался и сразу же отключился, повергая ее в пучину отчаянья.
Она сидела на полу, сжимала в руке телефон, прижимая его к мокрой щеке, и не знала, просто не знала, что ей делать дальше, как ей жить. Распухшее, ненормальное, горящее яростным огнем бессилие, сжигающее все на своем пути — вот, что внутри, и не осталось ничего… И так хотелось об этом кричать, но они молодцы, справились. За такое надо Оскар давать, потому что его "отлично" и ее "хорошо", когда жизнь вытекает — это целое искусство, которое станет их визитной карточкой, стоит только им заговорить. Почему любя друг друга, приходится лицемерить? Потому что мало любви, когда речь заходит о браке. Мало… Ибо множество союзов, которые продолжают существовать, когда в них умирает любовь, потому что есть иное. Есть доверие, есть понимание — фундамент, на котором строятся любые отношения между людьми, и не любовь их причина, а иное… У них с Маркусом всегда были крайности на подобие "я жизнь за тебя отдам, я ради тебя живу", но главного — "я разделю эту жизнь с тобой" не было, и больше никогда не будет. Любовь ослепляла, кружила в вихре эмоций и не позволяла учиться быть вместе, принимать друг друга. Не было спокойствия в их жизни, все время как на американских горках, а так долго не протянешь, либо умрешь, либо сбежишь, ибо лимит душевных сил исчерпан.