Широко раскрыв глаза, Анатолий застыл с разинутым ртом. То, что Ксюха может быть резкой, он знал, но что она способна на подобное беспардонное хамство – даже не догадывался. От стыда он готов был провалиться сквозь землю. Покрытое алыми пятнами лицо пылало, кончики ушей горели огнем, Анатолий чувствовал себя так, будто его окатили крутым кипятком.

– Не смей, слышишь! – хрипло выдавил он, и его лицо перекосилось от злобы.

– Что, правда глаза колет? – закусила удила Ксюха. В наступившей тишине она подошла к Светлане совсем близко, и растерявшаяся от ее хамской напористости толпа машинально отступила, оставив двух женщин как бы в центре пустого круга.

Встав напротив бывшей жены Анатолия, Оксана надменно подняла подбородок и смерила не представляющую уже опасности конкурентку уничижительным взглядом.

– Что, курица, упустила свой сладкий кусочек, а теперь локти кусаешь? – Нахально вперившись в лицо побледневшей Светланы, она громко засмеялась.

Переливы Ксюхиного смеха истеричным эхом раскатились в мраморной торжественности парадного зала, отскакивая от зеркал и подсвечников. Сталкиваясь, ударяясь горошинами звонких, словно хрусталь, перекатов, они разбивались, ломая гулкую тишину, распадались битыми осколками жалящих, злых отголосков.

Взглянув в помертвевшее лицо своей бывшей жены, Анатолий не столько увидел, сколько почувствовал, что грань обратного отсчета сломана, и от полыхнувших гневом глаз Светланы ему стало страшно. Из своего долгого семейного опыта он вынес то, чего просто физически не могла знать зарвавшаяся от собственной наглости Ксюха: вывести Светлану из себя было чрезвычайно трудно, но когда такой момент наступал, она становилась неуправляемой, и горе было всякому, кто попадался ей под руку.

– Кусок, говоришь? – сузив зрачки, резанула она. – Что кусок – твоя правда, а вот кусок чего – разберешься позже. Подбирать с чужого стола объедки – невелика заслуга, на помойке и собака еду найдет.

Со стороны приглашенных послышались смешки.

– Что ж ты с ним двадцать пять лет жила, если знала, что он объедок? – сверля глазами Светлану и не обращая на ошалевшего Анатолия никакого внимания, ядовито прошипела Ксюха.

– Двадцать пять лет назад он еще не был секонд-хендом, – метнув взгляд в красного, словно вареный рак, Анатолия, уверенно подцепила Светлана.

– Да он на секонд-хенд и в пятьдесят не тянет! – взвизгнула, словно ужаленная, Бубнова.

– В сорок восемь, – машинально поправил Анатолий, но на его слова никто не обратил внимания.

– А вот тебе меньше шестидесяти не да-а-ашь, – сцепив зубы, скривилась Оксана. – Старая завистливая метелка! Думаешь, непонятно, для чего ты воротником до горла замоталась? Да у тебя уже смотреть не на что, одни морщины! Что, мясо второго сорта, скажи, я не права?

– Дура!!! – побагровев, взревел Анатолий. – Замолчи сию же минуту! – Кулаки его сжались, а в глазах промелькнуло безумное выражение.

Таким Ксюха не видела Анатолия еще никогда. Глаза его метали искры, на щеках горели два малиновых пятна, ноздри расширились, а губы сложились в узкую полоску. Брови, углом сошедшиеся на переносице, словно барометр перед бурей, не предвещали ничего хорошего.

– Я что, не так сказала?! – сверкнув исподлобья глазами, переспросила она. – Ты же сам говорил, что она хуже скисшей простокваши, не то, что я – красивая и молодая!

– На что ты позарился, Нестеров, на это?

Никто не успел даже моргнуть, как Светлана протянула вперед руку и одним рывком сорвала с ненавистной кривляки державшийся на честном слове хрустящий декольтированный корсет. Вырвавшись из основы, лаковый атласный треугольник лопнул и повис у пояса жалкими угловатыми лоскутами. На едином дыхании весь зал ахнул.

Взвизгнув, Бубнова ухватилась за висевшие у талии остатки былой роскоши и, прижав к себе ткань обеими руками, не выдержав, заревела. Темные полоски растекшейся туши ползли по ее щекам злыми жгучими змейками, покрывая белки глаз частой розовой сеткой. Одной рукой она пыталась удержать разваливавшееся архитектурное сооружение на груди, другой – справиться с поплывшей тушью, резавшей глаза и застилавшей все вокруг, но душившая ее обида была настолько сильна, что справиться с безостановочным потоком льющихся слез было не в ее силах.