Джонсон выполнил своё обещание. Первую неделю он каждое утро посещал учреждение, где ему делали укол какой-то гадости, которая облегчала симптомы ломки, позволяя ему работать. Также он посещал психолога в клинике, хотя и считал это пустой тратой времени.

Две с половиной недели — именно столько времени прошло с момента его измены. Семнадцать дней я живу в постоянной борьбе с собственными болью, горечью и отчаянием. Адриан стоически молчал про Оливию, не зная, что лишь усугублял ситуацию. Не будь я сама свидетелем этой измены, возможно, была бы рада его молчанию. Ведь если отбросить всё это в сторону, наши отношения могли бы стать идеальными. Но я всё видела и знаю, а потому происходящее между нами было лишь пародией на отношения между мужчиной и женщиной. Я старалась, видит Бог, старалась изо всех сил сделать вид, будто всё нормально, словно не знала о его предательстве. Силилась обуздать боль, отчаяние и обиду, но это выше моих сил. Они жили в моей душе, отравляя кровь горечью. Это отражалось на моём поведении и характере.

Его прикосновения я терпела через силу. И если объятия и поцелуи я научилась сносить без дрожи, то одна мысль о близости вызывала состояние, очень смахивающее на молчаливую истерику. В голове сразу всплывали образы его измены, и я просто не могла пересилить себя. Адриан сначала молчал, но в итоге начал выказывать недовольство, не понимая, почему я отталкиваю его. Я никак не объясняла ему своего поведения, просто не знала, что сказать. Моё отторжение причиняло ему боль, я видела это, но страдания мужчины не вызывали отклика в моей измученной душе.

У меня вообще появилось ощущение, будто страдания породили во мне новую, совершенно неприглядную личность, которая периодически стремилась вылезти наружу. Всё чаще я ловила себя на жёстких словах, которые причиняли Адриану боль. Холодные и жестокие термины по отношению к нему часто срывались с языка. И мне потом становилось стыдно, но вместе с тем я больше не находила в себе сил и желания угождать мужчине, как раньше.

Адриан был нежным и ласковым, молча проглатывал все мои выверты, которые стали неотъемлемой частью нашей жизни. Это были как короткие помутнения рассудка, когда всё негативные и разрушительные эмоции во мне, внезапно обострялись, достигали неконтролируемого пика и выплёскивались наружу в виду грубости и обидных слов. В такие моменты мне хотелось причинить ему боль, ранить посильнее. Чтобы он ощутил хотя бы эмоций и горечи, живущие во мне каждую минуту. Я мечтала вывести его на эмоции, чтобы в запале он наконец сознался в своей измене. Но он был спокоен, как удав, ничего его не брало, в то время как я самой себе напоминала конченую истеричку. Похоже психолог нужен мне не меньше, чем ему.

И вот я поняла, что больше не могу носить всё в себе. Именно поэтому, сегодня я припёрлась в гости к Мони, где выложила подруге всё. Я рассказала ей про то, что мы были знакомы давно, про расставание и обещание вернуться. Про женитьбу и преследование. Про наркотики, свою безнадежную любовь и, конечно же, про измену и ложь.

— И я просто не знаю, как мне дальше быть, — шепотом, стирая слёзы с лица, закончила я свой рассказ.

— Дааа, — протянула подруга. — Мексиканские сериалы отдыхают.

— Что мне делать, Мони?

— Ты поговорить с ним не пробовала?

— Смысл? Если он сейчас лжёт, то где гарантия, что не начнёт врать, чтобы оправдаться?

— Тоже вариант. — откинувшись на спинку дивана, Мони хлебнула вермута и задумалась.

Говорят, когда выскажешься, становится легче, и это правда. Мне действительно немножко полегчало. Но, к сожалению, было по-прежнему больно до крика. Не до истерики, конечно, но ужасно больно.

— Слушай, — наконец подала голос подруга. — А если ему дать хлебнуть его же говна?

— Ты предлагаешь мне переспать с кем-то, причём так, чтобы он об этом узнал, а потом делать вид, словно ничего не было? Нет, я так не могу. Извини, Мони, но лечь с кем-то в постель из соображений мести я не могу. Да и не хочу. Это мерзко.

И я сказала чистую правду. Не могла я прыгнуть в койку с первым встречным, не так воспитана. От одной только мысли об этом внутри поднималась волна сокрушительного протеста.