Глупости говорили в общем-то. Преподаю я по старым методикам, потому что они апробированы и лично мне нравятся - устойчивые, дают хороший результат. Но это же форма, а не содержание. Что касается коммунистов, то им не сочувствовала с тех пор, как научилась самостоятельно думать. Голосую не за партии, а за программы, которые мне интересны. И в 91-м неделю вместе с демроссовцами отсидела у "Белого дома", за это Лидуся меня потом целый год поедом ела. Утверждала, что бросить Димку на старую бабушку мог только Павлик Морозов. Ну, а с директором сшибалась, сшибаюсь и сшибаться буду. Он развел в школе бардак, каковой не имеет ничего общего с демократией. Назвать Валерия Петровича демократом - значит, необоснованно ему польстить. Тем не менее, предпочитаю воевать с ним и с его анархией лицом к лицу, а не подписывать "телеги".

      - Вот уж не думала, Екатерина Алексеевна, что вы такая! А казались культурной, грамотной женщиной. И воспитанной. Со стороны поглядеть, так вы на отца своего похожи. Оказывается - ничего общего!

      Похожа я на отца. Еще как похожа. Непримиримостью, что ли? Все замечают. Даже Димка мне недавно об этом сказал. Хотя, вот уж на кого я бы не хотела походить, так это на папу. Он честен, прям, никогда не подпишет такого рода письмо. Только не понимает, не хочет понимать и признавать право других людей иметь свои взгляды, убеждения, свои чувства. Люди для него как винтики механизма. Любой можно заменить, а еще лучше - подогнать под стандарт.

      Грымзы наконец ушли, продолжая громко возмущаться, и потрясая драгоценной бумажкой. Тяжело вздохнув, я вернулась в кабинет. Настроение испорчено. Считай, урок сорван.

      И точно. Гаврилкина с Перепелицыным потихоньку обнимались, Петров дирижировал воображаемым оркестром. Остальные с упоением обсуждали красные чулки молоденькой биологички. При моем появлении шум начал затихать. С последней парты в углу, у окна, поднялся долговязый лохматый Макаров - нахал и грубиян.

      - Екатерина Алексеевна! Давайте пойдем по домам, - с неподражаемыми ленивыми интонациями в голосе протянул он. - Урок последний. И до конца осталось всего пять минут.

      - Садись, Макаров. Тебя я успею спросить. Тем более, не пять минут осталось, а добрых пятнадцать.

      - Ну, да! Вы пол-урока пропадали. Отдохнули. Вам, значит, можно? И кстати, чем это вы там занимались? Какую-нибудь подпольную коммунистическую организацию создаете?

      Мне стало смешно. Вот ведь, занимались своими делами, а подслушать все же не забыли. И, как всегда, слышали звон, да не знают где он.

      - Ну, Миша, - улыбнулась ему. - Всем давно известно, что я махровая коммунистка. И ты, как ярый защитник демократии, расстреляешь меня из рогатки. Но только после урока.

      Сказала и подумала: не слишком ли много политики вокруг? Вон даже отроки на ней слегка зациклены. Что уж о взрослых говорить? Политика и деньги, деньги... А как же просто жизнь? И любовь? И мы сами с нашими простыми радостями и горестями?

      Ребята загалдели, заулыбались. А мне вдруг захотелось плакать. Жизнь проходит и ничего-то в ней нет, что согрело бы душу. Нет тихой доброты. И светлой радости.

      Я отвернулась к окну. Пусть ученики не смогут увидеть выражение моего лица. Продолжила прерванное объяснение. Сама же ждала звонка больше, чем какой-нибудь Макаров.

      Звонок прозвенел, когда появилось ощущение бесконечности последнего урока. Ребята задвигали стульями, заверещали. Двинулись к двери, на ходу запихивая учебники с тетрадями в рюкзачки. Галчата еще. Нежные, незащищенные. А туда же - бунтовать. Как тогда Иван про Никиту сказал? Домашний бунтарь? Вот и они, как Никита.