Всё началось с Дейва, но им дело не кончилось. Родственники, друзья и знакомые продолжали твердить, что я совершаю непоправимую ошибку. Да и что я могу сделать, помимо того, что уже сделано? Вслух это, конечно, не произносилось, но в глубине души все считали, что я гоняюсь за призраками, что мои дети мертвы и я должен смотреть правде в глаза — не теряя, разумеется, при этом надежды.

Чудеса случаются. И примером такого чуда оказалась Элизабет Смарт.

Даже Шоффлер пытался меня переубедить.

— Алекс, — сказал он тоном разочарованного в своём отпрыске отца. — Не делай этого. Я не раз был свидетелем подобного поведения, и, поверь, всё кончалось жестоким, болезненным разочарованием. Если ты примешься за поиски, то сгоришь эмоционально и материально.

— Ну и что?

Дело было в том, что, отринув идею «работы», я сразу задался вопросом — почему не сделал этого раньше.

— Большинство подобных расследований, — со вздохом продолжил детектив, — разрешается, если разрешается вообще, в результате каких-то внешних факторов. Ты можешь до помутнения рассудка копаться в деле без всякого результата. А затем какой-то парень в какой-то тюряге шепнёт что-то своему сокамернику, или тот, кого ты безуспешно ищешь, попадётся на аналогичном преступлении в другом месте. Компьютер сравнит оба случая, и пожалуйста…

— Знаю.

— Мне известно, что ты думаешь. Ты, как тебе кажется, поведёшь расследование более энергично и целеустремлённо, чем любые профессионалы, и добьёшься успеха там, где все остальные потерпели фиаско. Тебе кажется, что если ты больше любишь своих детей, чем мы, то обязательно их найдёшь. Я хочу сказать…

— Я их обязательно отыщу, — оборвал я его. — Или по меньшей мере узнаю, что с ними случилось. И если для этого потребуются все мои ресурсы, если я на этом, как ты выразился «сгорю», то пусть так и будет.

Шоффлер вздохнул и долго молчал. Откуда-то издалека до меня долетали голоса людей, телефонные звонки, стук клавиш.

— Что ж, — произнёс он устало, — держи со мной связь.

* * *

Кевин и Шон. Шон и Кевин.

К поискам детей я во многом был готов лучше, чем большинство родителей. Я — репортёр и поэтому постоянно веду розыск.

Но прежде чем задавать вопросы или просить о помощи, надо подумать, почему это произошло. Я размышлял над этим проклятым вопросом, наверное, тысячу раз. И тем не менее…

Начнём с Дудочника. К тому времени, когда копы закончили опрос, они нашли более десятка свидетелей, видевших, как Дудочник и мальчики шли по направлению к парковке.

Я продолжал звать парня Дудочником, несмотря на предупреждение Шоффлера, что его наряд мог быть лишь маскировкой. Проблема состояла в том, что он оставался для меня эфемерным образом — скорее идеей, нежели личностью во плоти.

Но он существовал вполне реально. Этот человек где-то жил, покупал продукты, водил машину, носил любимого цвета носки… и он похитил моих сыновей. Поскольку я о нём почти ничего не знал, то не мог воспроизвести для себя его истинный облик. Поэтому следовало сосредоточить все внимание на том, что было известно. И на том, что он сделал. Парень увёл моих детей и имел для этого какие-то мотивы.

МОТИВ — написал я вверху первой страницы блокнота и стал продумывать все возможные варианты.

Нажива? Выкупа похититель не требовал, что, видимо, исключало алчность как мотив преступления.

Месть? Может, кто-то украл детей, чтобы отомстить мне за один из моих материалов? Да, моя работа действительно сводила меня с плохими парнями, но Шоффлер, проверив эту версию, начисто её отмёл. В случае, когда мотивом является месть, преступник, как правило, даёт об этом знать своей жертве. Шоффлер называл такие поступки «фактором самодовольной ухмылки».

— Этот парень — настоящий забавник, — сказал как-то Шоффлер. — Я имею в виду окровавленную футболку, звонок из дома и всё такое прочее. Но это всё же не «фактор ухмылки». Если он хотел с тобой свести счёты, то где же проявление его злорадства?

Мы с Шоффлером долго ломали голову, пытаясь найти связь оставленных Дудочником следов с одним из моих журналистских расследований, однако никакой связи не обнаружили.